– Помилуйте, Аэлорн!
– Пять. На выбор. И Визирь в придачу.
– Милостивый государь, не сочтите за дерзость, но Шахид это подарок брата, и я не расстанусь с ним ни за что. А что касается первенства, то… о-ох! – юноша шатнулся в седле, словно его ударили в сердце: радужный голубок прянул к нему с небес, кувырнулся и исчез. Пойнтеры взбесились от злости и залаяли, пугая лошадей.
«Дурной вестник. Какое-то несчастье…»
– Ваше высочество, очнитесь! Вам нехорошо? Может быть, одолжить духи?
– Соблаговолите принять мои извинения, господа, – возвысив голос, молвил Эверленн, – но я вынужден покинуть ваше благородное общество. Отправляйтесь во дворец, милорды, и захватите мой ягдташ. Жаль будет, если дичь пропадёт».
– А ведь смог! Удержался! «Эльфятина» присутствует, но никаких – внимание! – НИКАКИХ «остроухих, златокудрых, прекрасных, как день, божественных перворождённых»! Ай да молодец я!
Он так по-детски радовался своей маленькой победе, так трогательно веселился, что любой, кто стал бы свидетелем этого, прослезился б.
– Возьму с полки пирожок.
Самое удивительное, что под рукой материализовалась полка. А на ней фаянсовая тарелка с отбитым краем. А на тарелке румяный пирожок.
Он рассеянно взял его и надкусил.
– С капустой. Славно. Главное было не упоминать острые уши. Потому что они торчат отовсюду. Всё, что угодно, только не эти уши! «Величавая поступь и прямой взгляд, не знающий лжи, – пускай. Дивные волосы, солнечно-золотые, легко летящие по ветру, – ради Бога. Глаза, синие-синие, как промоина в грозовых тучах, как сокровенная, нестерпимая сердцевина костра», – сгодится. Но только не про уши! Некоторые ещё извращаются, описывая их как «в форме наконечника копья». Но хрен-то редьки не слаще! Как будто никак без ушей не обойтись. Такая прозаическая вещь, а прицепилась – не оттряхнёшь. А начал-то всё кто? Разрабы D&D! У Профессора про уши нигде не сказано! Эх-х… Вот голоса у меня, правда, подкачали, «мелодичностью спорят с флейтами». Так что же? Штампы всё-таки нужны, пусть даже в небольших количествах. Это облегчает восприятие текста. Закат, конечно же, позолотил… Снег, как водится, посеребрил… Башни вздымались, а реки струились… Едем дальше.
«Глубокой ночью вестник достиг отрогов Бриллиантовых Гор. Стрельчатые окна спящего замка были темны, и лишь одно из них, узкое, как зрачок демона, озарялось иногда красноватыми отблесками.
Комната с нависающим сводчатым потолком выглядела нежилой.
Все стены занимали полки, где в большом беспорядке теснились фолианты с богатыми застёжками, растрёпанные тетради, тугие свитки, стопки замусоленных листков, сшитые вкривь и вкось, и пирамиды стеклянных и глиняных табличек. Здесь были труды, принадлежащие перу знаменитого мага Агриппы Неттесгеймского, «История магии» Альфонса Луи Констана, произведения, посвящённые «герметической науке» – алхимии: «Магические наставления» Парацельса, «Atalanta fugiens» (алхимическая книга эмблем), работы Ламбспринка, Гебера, Нортона, Ганса Рудольфа Гримма. Меж ними, засунутые как попало, сверкали большие и малые кристаллы, магические шары, странные приборы неизвестного назначения. В одном с равными временными промежутками что-то сверкало; второй прибор постоянно звенел молоточком; третий булькал разноцветными жидкостями; другой механизм иногда подпрыгивал и выпускал пар «думпф-думпф».
На самом видном месте красовался диплом, вероятно, для хозяина кельи он имел некогда особое значение. Теперь бумага покоробилась и была покрыта толстым слоем пыли. Внизу можно было разобрать: «Его высочество принц Гальядо, доктор алхимических наук honoris causa». Словосочетание это (в точном переводе «почёта ради») присоединялось к учёной степени, если она была присвоена сразу, без защиты.
В центре комнаты помещался стол, естественным образом испятнанный ожогами и неестественным образом искляксанный жидкостями, – впрочем, пятна с кляксами почти скрылись под целой батареей колб, реторт, пробирок и мензурок, там же валялись засохшие надкусанные бутерброды. В тисках зажата была искусно сработанная металлическая нога, покрытая узорной чеканкой. Конечность как-то странно вибрировала, словно желая поскорее вырваться и побежать…
От муфельной печки в помещении было тепло.
Над столом сгорбилась фигура в лабораторном халате, неряшливом, как передник судомойки. Мужчина вглядывался в клочок бумаги.
– Клянусь Великим Яйцом! Опять неудача. Не даётся аффинаж, не даётся. Но отчего ж не даётся? – Он запустил пальцы в белоснежную бородку и стал машинально пощипывать её. – А если увеличить температуру? Поднять нагрев до максимума!
Гальядо схватил изложницу – металлическую форму для отливки, несколько раз ударил по ней клещами, и на стол упал тусклый брусок. Внимательно рассмотрев его – в который уже раз! – учёный бросил слиток в тигель.
«Думпф-думпф» – сказал таинственный механизм. Техномагус в испуге уронил клещи.
– И нет никаких следов зарождения «первичного цыплёнка». Неужели влияет Квадрат Стихий? С полуночи до восхода – время Земли, властвует магия Основ…
