Три обстоятельства, кроме уже упомянутых, следует отметить еще. Это, во-первых, что арьергард Карла Великого, предводительствуемый знатными рыцарями, был уничтожен в Пиренейском проходе; во-вторых, армия Карла возвращается, но не находит уже врага и затем она возвращается в Ронсевальскую долину в момент заката солнца. Эти три драгоценные черты, общие как истории, так и поэме, имеют, несомненно, фактическую подкладку. Последнее указание особенно интересно потому, что в одно и то же время доказывает и тесную связь поэмы с историей, и старание поэмы, несмотря на ряд изменений, сохранить правдивость. Первобытная поэма, вероятно, рассказывала, точно так же как и Эйнгард, что приближение ночи помешало армии Карла попытаться преследовать врагов. Позднее появились новые варианты, утверждавшие, что Бог не захотел оставить без возмездия Ронсевальский разгром и приказал солнцу остановиться, дабы дать возможность Карлу истребить убегавших сарацинов. Поэт, изобревший этот вариант, имел очень смутные понятия о географии Испании: он заставляет французскую армию пройти сразу все расстояние от Ронсеваля до Эбры, дистанцию, требующую по крайней мере трех дней ходьбы. Другой автор поправил его ошибку, но тоже довольно неудачно, сказав, что Бог удерживал на небе солнце в продолжение трех дней.
Арьергард, допустивший так неожиданно напасть на себя, по-видимому, подвигался вперед без всякой предосторожности и слишком отстал от главного корпуса армии. Поэты видели в этом неожиданном нападении результат предательства и взвалили всю вину на рыцаря Ганелона. Однако, говоря откровенно, трудно сказать, в чем состояло предательство. Ганелон, посланный к эмиру Сарагосы и подкупленный подарками, а также будто бы из ненависти к Роланду, советует эмиру подчиниться для вида требованиям Карла, а затем напасть на арьергард, когда армия будет переходить горы. В поэме Турпина говорится, что Ганелон подал эмиру идею, до которой тот мог додуматься сам, — спрятаться в окрестностях Ронсеваля. В песне же даже нет речи и об этом легком стратегическом маневре: рыцарь просто обещает поставить Роланда во главе арьергарда. Конечно, на самом деле никакого предательства не было, но воображение народное поражение во что бы то ни стало хочет объяснить предательством. По всей вероятности, первоначально в песне ни слова не было об измене Ганелона, и только последующие переделыватели и подражатели ввели этот вариант ради поэтического эффекта, и потому его следует считать просто плодом фантазии.
Несмотря на всю темноту истории и преувеличение поэзии, один пункт, в одно и то же время светлый и туманный, можно установить с точностью, а именно, что в долине Ронсеваля и на горных вершинах, господствующих там, французы, жертвы засады, которую они не могли предвидеть, умерли геройской смертью с лишним тысячу двести лет тому назад. С высоты Ибаньеты король Карл, который впоследствии должен быть императором Карлом Великим, со слезами на глазах глядел на поле битвы, усеянное трупами, среди которых находился Роланд, один из его лучших рыцарей, граф Бретонский, а неизвестный поэт, чтобы утешить товарищей Роланда, к которым, быть может, он принадлежал сам, воспел его храбрость и оплакал его смерть в песне, которая передавалась из поколения в поколение, от народа к народу, которая в продолжение многих веков разносила по всей Европе славу французского имени, которая стала точкой отправления огромного поэтического движения и которая после многочисленных переделок, достигнув нашего времени, все еще волнует сердечные струны.
«Когда, стоя близ развалин бедной часовни, построенной вместо часовни Карла, смотришь на расстилающуюся у ног долину, где когда-то столько храбрых нашли свою кончину, то кажется, будто слышишь стоны и плач тысячи умирающих людей; чувствуешь, несмотря на целые века расстояния, живую связь, соединяющую наши души с душой этих отдаленных предков, которые за столько веков до нас любили наше отечество, из которых одни отдали за нее свою жизнь, а другие уже на нашем языке воспели ее славу и горе. Это место заслуживает того, чтобы его сделать целью паломничества. Оно для нас вдвойне священно», — такими красивыми словами заканчивает свои этюд о Ронсевальской долине Гастон Пари.
Мы, конечно, не можем утверждать, что гибель Роланда, как она описывается в поэзии, заставляет звучать в нас высокие чувства патриотизма. Для нас разгром французского арьергарда является ни больше, ни меньше как одним из военных случаев, которых в истории можно насчитать целые десятки. Гораздо важнее со всеобщей европейской точки зрения то поэтическое движение, которое породила собой «Песня о Роланде».
