– Увы, достойнейшая госпожа! – возразил губернатор Хэнкок, поддерживая ее с таким почтением, какое впору было бы оказывать королеве. – Вам дарована была столь долгая жизнь, что мир вокруг вас успел перемениться. Вы свято хранили все то, что уже обесценено временем: те правила, чувства, манеры и привычки, которые нынешнее поколение отвергло навсегда, – вы символ ушедшего прошлого. Я же и те, кто со мной, представляем новую породу людей: мы распрощались с прошлым и почти не живем в настоящем – наши помыслы устремлены в будущее. Мы более не почитаем для себя образцом верования и обычаи наших прадедов; у нас одна вера, один принцип: вперед, только вперед! И все же, – обратился он уже к своим спутникам, – воздадим в последний раз должное грандиозному величию предрассудков отжившего прошлого!
Произнося эту тираду, губернатор-республиканец продолжал поддерживать старую женщину, которая все беспомощнее повисала у него на руке. Вдруг, сделав отчаянное усилие высвободиться, Эстер Дадли рухнула на каменный пол у подножия одной из колонн портала: ключ от губернаторского дома выпал из ее коченеющих пальцев и звякнул о камень – и прошептала:
– Я осталась верна королю до самой смерти. Боже, храни короля!
– Она исполнила свой долг до конца! – торжественно произнес Хэнкок. – Пусть же обретет упокоение в могиле своих предков. Мы с почестями проводим ее в последний путь, а затем, друзья мои, вперед, вперед – и навсегда покончим с прошлым!
Когда старый монархист закончил свой рассказ, огонь воодушевления, то и дело вспыхивавший в его глубоко запавших глазах, внезапно потух, словно кто-то грубо загасил последние остатки пламени, которое до сих пор теплилось в его душе. И как раз в этот момент лампа на камине тоже вспыхнула в последний раз, перед тем как окончательно погаснуть, и лишь через некоторое время глаза наши стали снова различать лица собеседников при слабом свете догорающих угольев. Вот так, подумалось мне, исчезла и слава прежних дней из губернаторского дома – пламя ее постепенно слабело и, ярко вспыхнув на прощание, угасло, когда дух старой Эстер Дадли покинул ее бренное тело. И тут часы на Старой Южной церкви заговорили своим вековечным голосом, отбивая полночь; ветер разносил удары колокола во все концы многолюдного города, и этот поминальный звон по ушедшему прошлому особенно гулко отдавался у нас в ушах, пока мы в почти полной темноте сидели у камина. Здесь, в этом самом доме, в этом самом зале, вершилась когда-то история, и необозримые пласты ее дробились на часы, которые отсчитывал все тот же полнозвучный голос. Не один бывший губернатор слышал этот перезвон, когда дела государственной важности вынуждали его бодрствовать по ночам… Что касается нашего радушного хозяина, а также мистера Тиффани, старого британофила и меня самого, то мы за минувший вечер успели так углубиться в воспоминания, что бой часов прозвучал для нас как бы из прошлого века, и мы нисколько не удивились бы, если б перед нами появилась, шурша кринолином, тень старой Эстер Дадли, всегда обходившей дом в ночную пору. Подчиняясь ее молчаливому приказу, мы загасили бы уголья, еще чуть тлевшие в камине, и тихо отправились восвояси, предоставив губернаторский дом в полное распоряжение его многолетней хранительнице и прочим призракам. Но поскольку рассчитывать на ее появление не приходилось, я решил удалиться по собственной воле, посоветовав мистеру Тиффани приискать себе нового слушателя, поскольку сам не намеревался показываться в губернаторском доме, по крайней мере в ближайшее время, а может быть, и никогда.
На днях у меня выдался свободный часок, и я забрел в новый музей, случайно увидев маленькую, неприметную табличку: «Здесь показывают собрание знатока». Это скромное, но чем-то заманчивое приглашение побудило меня на время покинуть солнечный тротуар центрального проспекта. Поднявшись тусклоосвещенной лестницей, я толкнул дверь и очутился лицом к лицу со служителем, который запросил с меня за вход небольшие деньги:
– Три массачусетских шиллинга, ну, то бишь полдоллара по-нынешнему.
Я полез в карман за мелочью, искоса оглядывая его: он имел такой странный и своеобразный вид, что мне, должно быть, предстояло что-то не совсем обычное. На нем был старомодный сюртук, изрядно выцветший и с избытком облегавший его тощую фигурку, скрывая все прочее платье. Дочерна загорелое, обветренное, загрубелое лицо выражало уныние, тревогу и смятение. Казалось, будто у этого человека на уме очень важное дело, что ему надо принять самонужнейшее решение, задать некий насущный вопрос, почти без надежды на то, что ему ответят. Было, однако же, очевидно, что я к его делам не имею ни малейшего касательства, и я проследовал в открытую дверь, оказавшись в пространном зале музея.
Прямо перед входом стояла бронзовая статуя юноши с крылышками у подошв. Он был изображен в миг взлета, но выглядел весьма радушно и, пожалуй, даже призывно.
