Он показал мне Железную Маску, насквозь проржавевшую; и сердце мое больно сжалось при виде этой жуткой личины, отделявшей человеческое существо от сочувствия себе подобных. И вовсе не столь ужасны были топор, обезглавивший короля Карла[20], кинжал, заколовший Генриха Наваррского, или стрела, пронзившая сердце Вильгельма Руфуса[21], – все это мне было показано. Многие предметы представлялись любопытными лишь потому, что ими некогда владели царственные особы. Так, здесь был овчинный тулуп Карла Великого, пышный парик Людовика XIV, прялка Сарданапала и знаменитые штаны короля Стефана[22], стоившие ему короны. Сердце Марии Кровавой[23] с запечатленным на хилой плоти словом «Кале» хранилось в сосуде со спиртом; рядом стояла золотая шкатулка, куда супруга Густава Адольфа[24] поместила сердце короля-воителя. Среди всевозможных царственных реликвий надо упомянуть также длинные волосатые уши царя Мидаса и тот кусок хлеба, который стал слитком золота от касания руки этого злосчастного государя. И поскольку Елена Греческая была царицей, постольку упомянем, что я подержал в руках прядь ее золотых волос и чашу, изваянную в подражание округлости ее дивной груди. Имелись еще покрывало, задушившее предсмертный стон Агамемнона, лира Нерона и фляга царя Петра, корона Семирамиды и скипетр Канута[25], некогда простертый над морем. Чтоб не казалось, будто я пренебрегаю отчизной, позвольте прибавить, что я удостоился созерцания черепа короля Филиппа[26], знаменитого индейского вождя, чью отсеченную голову пуритане водрузили на шест.
– Покажите мне что-нибудь другое, – сказал я знатоку. – Царственные особы живут столь искусственной жизнью, что обычному человеку не слишком любопытна память о них. Я лучше поглядел бы на соломенную шляпку малютки Нелл[27], чем на золотую царскую корону.
– Вон она, – сказал мой провожатый, взмахом трости указывая на упомянутую шляпку. – Однако ж вам нелегко угодить. А вот семимильные сапоги. Может, наденете?
– Нынешние железные дороги вывели их из употребления, – отвечал я, – а что до этих сапог из воловьей кожи, то в Роксбери[28], в коммуне наших трансценденталистов, я бы вам и не такие показал.
Затем мы осмотрели довольно небрежно составленную коллекцию мечей и прочего оружия разных эпох. Здесь был меч короля Артура Экскалибур, меч Сида Кампеадора[29] и меч Брута, заржавевший от крови Цезаря и его собственной, меч Жанны д’Арк, меч Горация[30], меч, которым Виргиний[31] зарубил дочь, и тот, который тиран Дионисий подвесил над головой Дамокла. Был здесь и кинжал, который Аррия[32] вонзила себе в грудь, чтобы изведать смерть прежде мужа. Затем мое внимание привлек кривой ятаган Саладина.
Не знаю уж, с какой стати, но почему-то палаш одного из наших милицейских генералов висел между пикой Дон-Кихота и тусклым клинком Гудибраса[33]. Горделивый трепет охватил меня при виде шлема Мильтиада и обломка копья, извлеченного из груди Эпаминонда[34]. Щит Ахиллеса я узнал по сходству с его изумительной копией во владении профессора Фельтона[35]. Особое любопытство в этом отделе музея вызвал у меня пистолет майора Питкэрна: ведь выстрел из него в Лексингтоне[36] начал революционную войну и семь долгих лет громом отдавался по всей стране. Лук Улисса, тетиву которого не натягивали многие сотни лет, стоял у стены рядом с колчаном Робин Гуда и ружьем Даниэля Буна[37].
– Будет с меня оружия, – сказал я наконец, – хотя я бы охотно взглянул на священный щит, упавший с небес во времена Нумы[38]. И конечно же, вам надо раздобыть шпагу, которую Вашингтон обнажил в Кембридже. Впрочем, ваша коллекция и без того заслуживает всяческого восхищения. Пойдемте же.
В следующей нише мы увидели золотое бедро Пифагора[39], наделенное столь возвышенным значением, а для пущей, хотя и странной, аналогии, до которых, как видно, был очень охоч знаток, этот древний символ покоился на той же полке, что и деревянная нога Петера Стуйвесанта[40], прослывшая серебряной. Были здесь и очески Золотого Руна, и ветка с пожелтевшей, жухлой от мороза листвой как бы вяза, – на самом же деле обломок ветви, которая открыла Энею доступ в царство Плутона. Золотое яблоко Аталанты и одно из яблок раздора были завернуты в золотой плат, который Рампсинит[41] принес из царства мертвых, и положены в золотую чашу Биаса[42] с надписью «Мудрейшему».
– А чаша как вам досталась? – спросил я у знатока.
– Мне ее давным-давно подарили, – ответил он, брезгливо сощурившись, – за то, что научился презирать все на свете.
От меня не укрылось, что, хотя знаток явно был человеком весьма и во всем сведущим, ему, похоже, претило возвышенное, благородное и утонченное. Помимо прихоти, в угоду которой он потратил столько времени, сил и денег на собирание своего музея, он казался мне самым черствым и холодным человеком, какого я только встречал.
