– Это оригинал изваяния случая работы античного скульптора Лисиппа, – сказал возникший рядом господин. – Я поместил его у входа в музей, дабы показать, что отнюдь не всякий раз можно сюда наведаться.
Это был мужчина в летах, но бог весть, занимался он науками или вел деятельную жизнь: все его определенные и явственные отличия стерлись в процессе долгого и многотрудного сживания с миром – ни признака профессии, обыкновений или даже национальности. Впрочем, судя по смуглому лицу и резким чертам, он был родом с европейского юга, но что это и есть знаток, разумелось само собой.
– С вашего позволения, – сказал он, – поскольку у нас нет каталога, я проведу вас по музею и покажу его особые достопримечательности. Для начала здесь вот отборная коллекция чучел.
Ближе всех к дверям стояло подобие волка и правда отличной выделки: могучая взъерошенная морда по-волчьи свирепо глядела большими стеклянными глазами. Однако же это была всего лишь набитая трухой волчья шкура, та самая, какой отличаются все звери этой неприглядной породы.
– И чем же этот зверь заслужил свое место в вашей коллекции? – спросил я.
– Этот волк сожрал Красную Шапочку, – ответил знаток, – а рядом с ним – заметьте, с более кротким, скорее озабоченным, видом – стоит волчица, которая выкормила Ромула и Рема.
– Скажите, а что это за миленький ягненок с тонкорунной шерсткой, белоснежной, как сама невинность?
– Видно, плохо вы Спенсера[4] читали, – заметил мой провожатый, – а то бы сразу вспомнили «млечно-белого агнца», которого вела Уна. Но бог с ним, с ягненком. Взгляните лучше на следующий экспонат.
– Ага! – воскликнул я. – На это диковинное животное с черной бычьей головой на тулове белого коня? Но не будет ли слишком уж нелепо предположить, что это Буцефал, конь Александра?..
– Он самый, – подтвердил знаток. – А может, вы заодно угадаете имя того знаменитого скакуна, что стоит рядом с ним?
Возле прославленного Буцефала стоял сущий конский скелет: тощие ребра белели из-под неухоженной шкуры. Но если бы сердце мое тут же не прониклось жалостью к несчастной животине, то не стоило бы и продолжать осмотр музея. Собранные диковинки свозились со всех четырех сторон света, старательно и неутомимо разыскивались по глубинам морским, по древним дворцам и гробницам не для тех, кто не узнал бы этого несравненного коня.
– Это Россинант! – восторженно провозгласил я.
Так оно и оказалось! Восхищение благородным и доблестным конем отчасти ослабило мой интерес к остальным животным, а между тем многие из них достойны были бы внимания самого Кювье. Был тут осел, которого немилосердно вздул Питер Белл[5], а также ослица, претерпевшая таковое же обхождение от библейского пророка Валаама. Впрочем, насчет подлинности второго чучела имелись некоторые сомнения. Мой провожатый указал на почтенного Аргуса, верного пса Одиссея, и на другого зверя (судя по шкуре, тоже собачьей породы), худо сохранившегося и некогда вроде бы трехголового. Это был Цербер. Меня весьма позабавило, когда в укромном углу обнаружилась лиса, прославившаяся потерей хвоста. Были там и кошачьи чучела, которые меня, обожателя этого домашнего зверька, особенно умилили. Чего стоил один кот доктора Джонсона[6] Ходж[7]; возле него пребывали возлюбленные коты Магомета, Грея[8] и Вальтера Скотта, а рядом с ними – Кот в Сапогах и чрезвычайно величавая кошка, которая была божеством Древнего Египта. Дальше стоял ручной медведь Байрона. Еще там, помнится, был Эриманфский вепрь[9], шкура дракона святого Георгия и кожа змея Пифона[10], а возле – другая кожа, прельстительно-переливчатая, предположительно облекавшая искусителя Евы, который был «хитрее всех зверей полевых»[11]. На стене красовались рога оленя, подстреленного Шекспиром, а на полу лежал массивный панцирь черепахи, упавшей на голову Эсхилу. В одном ряду, донельзя жизнеподобные, стояли священный бык Апис, бодливая корова со сломанным рогом и оголтелого вида телка – как я понял, та самая, что перепрыгнула через луну[12]. Верно, она расшиблась, падая с небес. Я отвел от них взгляд и увидел неописуемое страшилище, которое оказалось грифоном[13].
– Что-то я не вижу, – заметил я, – шкуры животного, которое заслуживает самого пристального внимания натуралиста, – крылатого коня Пегаса.
– А он пока жив, – объяснил знаток, – но его так заездили нынешние юные джентльмены, коим несть числа, что я надеюсь скоро заполучить его шкуру и остов в свое собрание.
И мы перешли в другую музейную нишу, с множеством чучел птиц. Они были отлично размещены – одни сидели на ветках деревьев, другие – на гнездах, третьи же были так искусно подвешены на проволоке, будто бы парили в воздухе, и среди них белый голубь с увядшей масличной веткой в клюве.
– Уж не тот ли это голубь, – спросил я, – который принес весть мира и надежды измученным бедствиями невольникам Ковчега?
– Тот самый, – подтвердил мой спутник.
– А этот ворон, должно быть, из тех, что кормили пророка Илию в пустыне.
