– Презирать все на свете! – повторил я. – Это в лучшем случае премудрость всезнайки, убеждение человека, чья душа – его лучшая и богоданная часть – никогда не пробуждалась или же отмерла.
– Не думал я, что вы еще так молоды, – бросил знаток. – Прожили бы с мое, понимали бы, что чаша Биаса попала в верные руки.
И, не вдаваясь в пререкания, мы проследовали к другим диковинкам. Я рассмотрел хрустальную туфельку Золушки и сравнил ее с сандалией Дианы и балетной обувью Фанни Эльслер[43], которая наглядно свидетельствовала о том, сколь развиты ее прославленные ноги. На той же полке стояли зеленые бархатные сапоги Томаса Рифмача[44] и бронзовая туфля Эмпедокла, извергнутого из кратера Этны. Чарка Анакреона была уместно сопоставлена с одним из бокалов Тома Мура и волшебной чашей Цирцеи. Это были символы роскоши и отрады, однако ж рядом находился кубок, из коего Сократ испил цикуту, и та кружка, которую сэр Филип Сидни[45] отвел от своих помертвелых губ, чтобы одарить глотком умирающего солдата. Затем обнаружился целый ворох курительных трубок, в том числе трубка сэра Уолтера Рэли[46], древнейшая в табачных анналах, доктора Парра, Чарлза Лэма[47] и первая трубка мира, выкуренная индейцем и колонистом. Среди различных музыкальных инструментов я заметил лиру Орфея и оные Гомера и Сафо, пресловутый свисток доктора Франклина, трубу Антони Ван Курлера[48] и флейту, на которой играл Голдсмит, блуждая по французскому захолустью.
В углу стояли посохи Петра Отшельника[49] и преподобнейшего епископа Джуэла[50], а рядом – жезл слоновой кости, принадлежавший римскому сенатору Папирию[51]. Туг же была и увесистая палица Геракла. Знаток показал мне резец Фидия, палитру Клода[52] и кисть Апеллеса, заметив, что намерен вручить резец либо Гринау, либо Кроуфорду, либо Пауэрсу[53], а кисть с палитрой – Вашингтону Олстону[54]. Имелась небольшая амфора, полная прорицательного вдохновения из Дельф, которая, я так полагаю, будет представлена для научного анализа профессору Силлимену[55]. Я был глубоко тронут, созерцая фиал, наполненный слезами Ниобеи, и столь же взволнован, узнав, что бесформенный ком соли – это все, что осталось от пресловутой жертвы отчаяния и греховных сожалений, жены праведника Лота. Кажется, мой спутник особо ценил невзрачную кубышку с частицей египетской тьмы. Несколько полок занимала нумизматическая коллекция, но из нее я ничего не упомню, кроме Полновесного Шиллинга, прославленного Филлипсом[56], и железных монет Ликурга, общей ценой в доллар, а весом около пятидесяти фунтов.
Почти не глядя под ноги, я едва не растянулся, споткнувшись об огромный тюк вроде поклажи коробейника, обернутый в мешковину и весьма тщательно уложенный и перевязанный.
– Это бремя грехов Христианина, – сказал знаток.
– О, пожалуйста, давайте распакуем его! – воскликнул я. – Вот уж много лет я горю желанием узнать, что там такое.
– Поищите у себя на совести и в памяти, – посоветовал знаток. – Там найдется подробная опись содержимого этого тюка.
Тут возразить было нечего, и, окинув тюк печальным взором, я проследовал далее. Коллекция старого платья, развешанного по крючкам, заслуживала некоторого внимания, особенно туника Несса[57], мантия Цезаря, многоцветный плащ Иосифа, не то сутана, не то риза, брейского викария[58], пунцовые бриджи президента Джефферсона, красный байковый архалук Джона Рэндолфа[59], поистине бесцветные подштанники Истого Джентльмена и лохмотья «засаленного оборванца»[60]. Глубокое почтение внушила мне шляпа Джорджа Фокса[61], реликвия самого, быть может, подлинного апостола, какой явился на землю за последние восемнадцать столетий.
Взгляд мой упал на старинные ножницы, и я было счел их за снасть какого-то знаменитого портного, но знаток ручался головой, что это инструмент мойры Атропос. Еще он показал мне испорченные песочные часы, которые выбросил на свалку дед Хронос, а также седую прядь этого старого джентльмена, искусно вправленную в медальон. В часах осталась щепоть песчинок, числом равных летам кумской Сивиллы. Кажется, в той же нише я видел чернильницу, которой Лютер запустил в дьявола, и кольцо, которое приговоренный к смерти Эссекс вернул королеве Елизавете[62]. Там же было стальное перо в запекшейся крови – то самое, которым Фауст перечеркнул свое спасение.
Знаток отворил дверь боковой каморки и показал мне горящий светильник и три других, незажженных: два фонаря, один из которых принадлежал Диогену, другой – Гаю Фоксу[63], и лампаду, огонь которой Геро доверяла веянию полуночного ветерка на высокой башне Абидоса.
– Смотрите! – сказал знаток, изо всей силы дунув на зажженный светильник.
Пламя задрожало и метнулось в сторону, однако удержалось на фитиле и затем разгорелось с прежней яркостью.
– Это негасимая лампада из гробницы Карла Великого, – сообщил мой провожатый. – Она была зажжена тысячу лет назад.
