Пожилой человек, шедший по улице под руку с хорошенькой дочерью, вышел из полумрака пасмурного вечера в полосу света, падающего на тротуар из окна небольшой мастерской. Окно немного выступало из стены, а за стеклом висели разнообразные часы – дешевые, а также серебряные и парочка золотых, – и все их циферблаты были нарочито повернуты внутрь комнаты, словно не желая показывать прохожим, который теперь час. Боком к окну под ярким светом лампы с абажуром сидел молодой человек с бледным лицом, сосредоточенно склонившись над каким-то затейливым механизмом.
– Что это Оуэн Уорленд там мастерит? – пробормотал старый Питер Ховенден, сам в прошлом часовщик и бывший учитель молодого человека, чье занятие так его заинтересовало. – Что мастерит этот парень? Полгода прохожу мимо его мастерской и каждый раз вижу, что он все время в чем-то копается. Не вечный же двигатель он изобретает – это было бы за пределами его привычных дурачеств. Однако я еще что-то смыслю в своем прежнем деле, чтобы быть уверенным в том, что сейчас он копается не в часовом механизме.
– Может, и так, отец, – сказала Энни, не проявляя особого интереса к этому предмету. – Наверное, Оуэн придумывает какой-нибудь новый хронометр. Уверена, что на это у него хватит изобретательности.
– Фу ты, дочка! Изобретательности у него хватает разве что на то, чтобы выдумать какую-нибудь безделицу, – ответил отец, которого одно время сильно раздражал необычный талант Оуэна Уорленда. – Чтоб она провалилась, эта его изобретательность! Результат от нее был один – он вечно расстраивал лучшие часы у меня в мастерской. Он бы и Солнце сбил с орбиты, и ход времени изменил, если бы, как я уже сказал, его изобретательности хватило на что-нибудь посерьезнее детской игрушки!
– Тише, отец! Он же тебя слышит! – прошептала Энни, сжав локоть старика. – У него такой же тонкий слух, как и все остальные чувства. Ты сам знаешь, как быстро он вспыхивает. Идем-ка отсюда поскорее.
Питер Ховенден с дочерью молча двинулись дальше, пока не оказались в переулке у открытой двери кузницы. Там горел горн, бросая на высокий закопченный потолок и усыпанный углем пол отсветы пламени в такт мерному дыханию втягивавших и выпускавших воздух кожаных мехов. Когда отсветы становились ярче, можно было легко разглядеть все дальние углы и каждую подкову, висящую на стене. В то время как они ненадолго меркли, казалось, что огонь горит в каком-то зыбком пространстве без ясных очертаний. На фоне перемежавшихся света и тени двигалась человеческая фигура, являвшая собой живописное зрелище, когда яркий свет дня боролся с непроглядной ночью, пытаясь присвоить себе силу кузнеца и высвечивая его в темноте. Вот он выхватил из углей раскаленный добела пруток металла, положил на наковальню, поднял могучую руку, и его окутали мириады искр, при каждом ударе молота рассыпавшихся по полутемной кузнице.
– Вот это зрелище что надо, – сказал старый часовщик. – Я знаю, что такое работать по золоту, но с работником по металлу не потягаешься. Он трудится ради насущных нужд. Что скажешь, дочь моя?
– Прошу тебя, папа, не так громко, – прошептала Энни. – Тебя Роберт Дэнфорт услышит.
– А что с того, что услышит? – удивился Питер Ховенден. – Повторяю, в высшей степени прилично и достойно полагаться на свою силу и здравый ум, зарабатывать хлеб насущный простым крепким кузнечным ремеслом. Часовщик ломает голову над тем, как приладить шестеренку внутрь шестеренки, он гробит здоровье и теряет зрение, как я, и в среднем возрасте или чуть позже уже не может работать как прежде, и ни на что не годен, однако слишком беден, чтобы жить вольготно. Еще раз повторяю: деньги зарабатываются силой. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кузнец был таким дурнем, как этот Оуэн Уорленд?
– Отлично сказано, дядюшка Ховенден! – веселым басом крикнул от горна Роберт Дэнфорт, и эхо отозвалось под крышей кузницы. – А что скажет мисс Энни? Похоже, она думает, что чинить дамские часики куда благороднее, чем ковать подковы или решетки.
Не дав отцу ответить, Энни повела его дальше.
