– Энни! – пробормотал он – По тому, как у меня забилось сердце, надо было догадаться, что это она, прежде чем я услышал голос ее отца. Ах, как же оно колотится! Нынче вечером я едва ли смогу вновь взяться за работу над этим сложным и изящным механизмом. Энни, дорогая Энни! Ты должна придать твердости моему сердцу и рукам, унять в них дрожь. Ведь если я и пытаюсь вдохнуть красоту в застывшую форму и придать ей движение, то только ради тебя. Успокойся, бьющееся сердце! Если работа моя застопорится, то ночью мне приснятся смутные и тревожные сны, и завтра я целый день буду вялым и полумертвым.
Когда он пытался заставить себя снова взяться за работу, дверь мастерской открылась и на пороге показался не кто иной, как Роберт Дэнфорт, чьей крепкой фигурой любовался Питер Ховенден, остановившись у дверей кузницы. Кузнец принес маленькую наковальню собственного изготовления и особой конструкции, которую недавно заказал ему молодой часовщик. Оуэн осмотрел наковальню и сказал, что та сделана именно так, как ему нужно.
– Ну конечно, – ответил Роберт Дэнфорт густым басом, разнесшимся по мастерской так, будто отзвук коленной виолы. – Я считаю, что справлюсь со всем, что касается моего ремесла, хотя в твоем ни на что бы не сгодился с такими кулаками, – со смехом добавил он, кладя свою огромную руку рядом с маленькой ладонью Оуэна. – И что с того? В один удар кувалдой я вкладываю больше сил, чем ты потратил с самого ученичества. Разве нет?
– Очень может быть, – негромко ответил слабый голос Оуэна. – Сила есть зверь земной. Я на нее не претендую. Моя сила, в чем бы она ни заключалась, всецело духовного свойства.
– Ладно, но, Оуэн, что это ты мастеришь? – спросил его однокашник таким густым басом, что мастер весь сжался, особенно еще и потому, что вопрос этот касался предмета очень сокровенного, в который он вложил всю силу воображения. – Говорят, ты пытаешься придумать вечный двигатель.
– Вечный двигатель? Ерунда! – ответил Оуэн Уорленд с нотками отвращения, поскольку вопрос вызвал у него раздражение. – Его невозможно изобрести. Это мечта, могущая сбить с толку тех, кто озадачен материальными сущностями, но не меня. К тому же, будь его изобретение возможно, оно бы не стоило моего труда обратить эту тайну на цели, уже достигнутые с помощью пара и воды. Я не стремлюсь к чести быть провозглашенным отцом нового ткацкого станка.
– Вот было бы забавно! – вскричал кузнец с таким взрывом хохота, от которого задрожали сам Оуэн и стеклянные колпачки на его рабочем столе. – Нет, нет, Оуэн! У твоих детей не будет железных суставов и сухожилий. Ну, не буду больше отвлекать. Спокойной ночи, Оуэн, и удачи. Если понадобится помощь вроде сильного удара молотом по наковальне, то обращайся.
Снова рассмеявшись, силач вышел из мастерской.
– Вот ведь странно, – еле слышно прошептал Оуэн Уорленд, подперев голову рукой, – что все мои раздумья, стремления, страстная тяга к красоте, понимание того, что я смогу ее создать, сознание силы столь эфемерной, что этот силач от мира сего и представить себе не может, все, все становится тщетным и праздным, как только мои дорожки пересекаются с Робертом Дэнфортом! Если я стану часто с ним видеться, он сведет меня с ума. Его напористая, грубая сила затмевает и конфузит во мне все духовное. Но я тоже стану по-своему сильным и не склонюсь перед его напором.
Он вынул из-под стекла крохотный механизм, поместил его под яркий свет лампы и, внимательно глядя на него через лупу, продолжил работать тонким стальным инструментом. Однако через мгновение он откинулся на спинку стула и нервно сцепил руки с таким выражением ужаса на лице, что его изящные черты сделались не менее выразительными, как если бы принадлежали великану.
– Силы небесные! Что я наделал?! – воскликнул он. – Туман, воздействие грубой силы сбили меня с толку и притупили чувства. Я сделал движение, ставшее фатальным, усилие, которого боялся с самого начала. Все прахом – труд многих месяцев, цель всей моей жизни. Мне конец!
Вот так при соприкосновении с реальностью рассыпаются в пыль идеи и замыслы, что родились и вызрели в воображении, казавшиеся столь дивными и превосходящими все по своей ценности. Истинному творцу и мастеру требуется обладать твердым характером, казалось бы, едва совместимым с его утонченностью. Художник должен верить в себя, когда скептически настроенный мир обрушивает на него волны полного неверия, он должен противостоять всему роду человеческому и быть единственным приверженцем своего гения как в отношении дара, так и в отношении воплощений этого дара.
