Однако нам надо вернуться в мастерскую Оуэна Уорленда и глубже призадуматься над его жизнью и характером, чем это сочли бы нужным Питер Ховенден, его дочь Энни или однокашник Роберт Дэнфорт. С той поры, как его детские пальчики смогли держать перочинный нож, Оуэн славился тонким искусством, вырезая из дерева изящные поделки, в основном фигурки цветов и птиц, а иногда, похоже, стремился познать скрытые секреты механизмов. Однако им всегда двигало стремление к изяществу, а не тяга к созданию чего-нибудь полезного. Он не прилаживал ветряки на крыше амбара и не строил водяные мельницы на ближайшем ручье, как остальные школьники-мастеровые. Те, кто заметил в мальчике эту особенность и решил присмотреться к нему поближе, предполагали, что он пытается копировать изящество Матери-Природы, воплощенное в полете птиц или играх зверушек. Это и вправду представлялось новым проявлением любви к прекрасному, которое могло бы сделать его поэтом, художником или скульптором, и которое коренным образом отличалось от тяги к аляповатой практичности, как и все остальные изящные искусства. Он с особой неприязнью наблюдал за рутинной и размеренной работой обычных механизмов. Когда его однажды повезли посмотреть на паровую машину в надежде поспособствовать его интуитивному пониманию законов механики, мальчик побледнел, его вырвало, словно ему показали нечто жуткое и противоестественное. Отчасти этот ужас был вызван размерами и чудовищной энергией железного труженика, поскольку по складу ума Оуэн тяготел ко всему миниатюрному в полном соответствии с его тщедушным телосложением и изящными, тонкими, но сильными пальцами. Это вовсе не означало, что «красивое» равнялось для него «миленькому». Понятие прекрасного никак не соотносится с физическими размерами, оно способно воплотиться как в том, что возможно разглядеть лишь под микроскопом, так и в том, что по масштабам соизмеримо с радугой на небе. Однако, как бы то ни было, характерная для его произведений миниатюрность сделала окружающий мир еще более неспособным оценить гений Оуэна Уорленда. Родные мальчика решили, что лучше всего отдать его в ученики-подмастерья к часовщику в надежде, что его необычный дар можно соразмерить и обратить на что-нибудь полезное.
Питер Ховенден уже высказал мнение о бывшем ученике. Он не смог сделать из мальчишки настоящего часовщика. Правда, Оуэн с непостижимой быстротой понял секреты часового мастерства, однако он полностью забыл или намеренно презирал главную цель этого ремесла и относился к измерению времени с таким пренебрежением, словно оно сливалось с вечностью. Однако пока он находился под присмотром пожилого учителя, недостаточная твердость характера Оуэна позволяла мастеру посредством требовательности и строгого надзора сдерживать его творческие порывы. Но когда его ученичество закончилось и он стал хозяином мастерской, которую Питер Ховенден передал ему по причине слабости зрения, все узнали, насколько Оуэн Уорленд не годится для того, чтобы изо дня в день вести за собой слепого старца по имени Время. Наиболее разумным из его начинаний была попытка связать механизмы часов с музыкальными репетирами, чтобы придать мелодичности резким диссонансам повседневной жизни, дабы каждое мимолетное мгновение исчезало в пропасти минувшего с золотистыми каплями гармонии. Если ему доверяли починку фамильных часов – высоких древних башен, которые стали неотъемлемой частью жизни людей, поскольку отмеряли время многим поколениям, – Оуэн позволял себе устроить так, чтобы числа на старинном циферблате танцевали или проходили похоронной процессией, изображая двенадцать веселых или грустных часов. Несколько подобных уродцев напрочь подорвали репутацию молодого часовщика в глазах солидных и практичных людей, которые не терпят вольностей со временем, будь оно мерилом продвижения и процветания в этом мире или приготовления к переходу в мир иной. Его клиентура стремительно сокращалась, однако эту неудачу Оуэн Уорленд, вероятно, относил к числу своих успехов, поскольку его все больше влекли некие тайные занятия, требовавшие всех его знаний и умений, таким образом полностью давая проявиться его многогранному таланту. Подобные занятия продолжались уже много месяцев.
После того как старый часовщик и его хорошенькая дочь посмотрели на него из полутьмы вечерней улицы, Оуэна Уорленда охватило волнение, вызвавшее у него такую дрожь в руках, что ему пришлось на время оставить тонкую работу, которой он занимался.
