На какое-то время Оуэн Уорленд склонился под тяжестью этого сурового, но неизбежного испытания. Несколько недель он вяло просидел, уронив голову на руки, так что горожанам едва выпадала возможность увидеть его лицо. Когда же он, наконец, поднял его навстречу ясному дню, то в нем обозначились какие-то трудно описуемые перемены. Лицо его приобрело холодное и безразличное выражение. Однако, по мнению Питера Ховендена и многих здравомыслящих и понимающих людей, считающих, что жизнь, как и ход часов, нужно регулировать при помощи свинцовых грузиков, эти перемены совершились целиком к лучшему. Оуэн и вправду с настойчивостью и усердием принялся за работу. Было удивительно наблюдать, с какой туповатой серьезностью он осматривал колесики старинных серебряных часов, вызывая умиление владельца, носившего их в жилетном кармане так долго, что они сделались частью его жизни, а посему ревностно относившегося к обращению с ними. В полном соответствии с обретенной Оуэном отличной репутацией городские власти пригласили его отрегулировать часы на церковной колокольне. Он столь превосходно справился с этим общественно важным делом, что купцы мрачно признавали его мастерство во время торгов. Сиделка, подавая лекарства в больничной палате, шепотом возносила ему хвалу, влюбленный благословлял его в назначенный час свидания, и весь город благодарил Оуэна за точно отбиваемый час ужина. Одним словом, тяжкое бремя, довлевшее над его духом, поддерживало порядок во всем – не только в его мыслях, но и везде, где был слышен металлический голос церковных часов. Существовало еще одно обстоятельство, пусть незначительное, но характерное для тогдашнего состояния Оуэна. Когда ему поручали выгравировать на серебряных ложках имена или инициалы, он использовал необходимые буквы самого простого стиля, отказавшись от разнообразных вычурных завитушек, которыми раньше его работа выделяла его среди других мастеров.
Однажды во время этого счастливого преображения старый Питер Ховенден зашел навестить бывшего ученика.
– Ну что ж, Оуэн, – произнес он, – рад слышать о тебе хорошие отзывы, особенно от городских часов, которые хвалят тебя каждый час из двадцати четырех. Вот только выбрось из головы всю несусветную блажь насчет красоты, которой не понимаем ни я, ни все остальные, ни ты сам, если уж на то пошло. Отринь ее прочь, и успех в жизни тебе обеспечен – это ясно, как Божий день. Да, и если ты продолжишь в том же духе, то я даже решусь доверить тебе починку своих драгоценных старинных часов. Ведь кроме дочери Энни они для меня ценнее всего на свете.
– Я едва ли посмею к ним прикоснуться, – уныло ответил Оуэн, поскольку на него давило присутствие бывшего учителя.
– Всему свое время, – сказал тот. – Со временем прикоснешься.
Старый часовщик с непринужденностью, являвшейся естественным следствием его прежнего положения учителя, принялся рассматривать то, над чем Оуэн работал, а также ждавшие своей очереди заказы. А тем временем мастер застыл, понурив голову. Не было ничего столь чуждого его характеру, чем холодная и приземленная рассудительность, при соприкосновении с которой все обращалось в эфемерные грезы, кроме твердо ощутимых предметов материального мира. Оуэн мысленно простонал и стал страстно молить небо, чтобы старик поскорее ушел.
– А это что такое?! – внезапно вскричал Питер Ховенден, подняв запыленный стеклянный колпачок, под которым оказался хрупкий крохотный механизм, похожий на препарированную бабочку. – Что тут у нас? Оуэн! Оуэн! В этих цепочках, колесиках и валиках скрыта нечистая сила. Гляди! Одним движением пальцев я избавлю тебя от всех напастей.
– Ради всего святого! – взвизгнул Оуэн Уорленд, с поразительным проворством вскакивая на ноги. – Не трогайте, иначе сведете меня с ума! Одно движение – и я погибну без следа!
– Ага, вот как, молодой человек? – отозвался старый часовщик и бросил на него такой взгляд, что тот проник Оуэну в душу и уязвил ее суетным мирским порицанием. – Что же, иди своей дорогой, но еще раз предупреждаю тебя, что в этом крошечном механизме обитает злой дух. Изгнать его?
– Вы мой злой дух! – возбужденно ответил Оуэн. – Вы и грубый, жестокий мир! Вы навеваете мне такие мрачные мысли и повергаете меня в такую тоску, что они клонят меня к земле, иначе бы я давным-давно исполнил то, для чего был рожден.
Питер Ховенден покачал головой, испытывая смешанное чувство презрения и негодования, с которым человечество, частично представленное им, считает себя вправе относиться к простофилям, ищущим иные награды, чем те, что валяются под ногами. Затем он вышел, назидательно подняв палец и так презрительно усмехнувшись, что эта усмешка еще долго снилась мастеру в кошмарных снах. Во время прихода учителя Оуэн, возможно, совсем было собрался продолжить давно откладываемое дело, но после злополучного визита старика снова впал в состояние подавленности, из которого только-только начал выходить.
