Армяне, проживавшие в Петербурге, были купцами и профессиональными военными, врачами и педагогами, чиновниками и торговцами. В собрании петербургского городского фольклора есть два анекдота, героями которых стали армяне. Интерактивное радио. Звонок в студию: «Здравствуйте». – «Здравствуйте. Говорите. Мы вас слушаем». – «Меня зовут Лена. Вчера на Кузнечном рынке я нашла кошелек. В нем три тысячи долларов, две тысячи дойчмарок и документы на имя Гарика Акопяна. Исполните, пожалуйста, для него хорошую песню. Спасибо». И второй анекдот. Вокруг Медного всадника бегает, восторженно причмокивая и размахивая руками, армянин. «Вах, какой армян! Какой армян! Вах! Вах!» – «Какой же это армянин? – спрашивает его прохожий. – Это русский царь Петр Первый». – «Какой царь?! Какой царь?! Ты что, не видишь – написано: Газон ЗасеЯн?»
Армянской церкви принадлежат два дома, за № 42 и 44. Дом № 42 дошел до нас после реконструкции, предпринятой известным петербургским архитектором А.И. Мельниковым в 1835–1837 годах. С 1842 по 1873 год в нем жил поэт Федор Иванович Тютчев.
Тонкая лирика стихов Федора Тютчева с глубоким философским подтекстом, заложенным буквально в каждой строчке, долгое время считалась уделом избранных эстетов. Поэтом «для всех» он стал не вдруг, должно было пройти время. Даже Тургенев не сразу признал его стихи, но именно ему принадлежат слова о Тютчеве: «Кто его не чувствует, тем самым доказывает, что он не чувствует поэзии». Еще более решителен в оценке творчества Тютчева был Лев Толстой: «Без Тютчева жить нельзя».
Между тем в петербургском обществе Тютчева более знали как опытного дипломата, долгое время проработавшего за границей, эстета и салонного острослова. Многие оброненные им реплики сразу становились достоянием фольклора и до сих пор считаются жемчужинами петербургской мифологии. Так, однажды Тютчев узнал, что некто собирается жениться на даме легкого поведения. «Это похоже на то, – иронически проронил он, – как если бы кто-нибудь пожелал купить Летний сад… для того, чтобы в нем прогуливаться». Его острый язык не щадил ни мужчин, ни женщин. Так, некую госпожу охарактеризовал так: «Неутомимая, но очень утомительная». А описывая семейное счастье одного из своих родственников, заметил: «Он слишком погрузился в негу своей семейной жизни и не может из нее выбраться. Он подобен мухе, увязшей в меду».
Так же беспощаден был Тютчев к сильным мира сего. «Русская история до Петра Великого сплошная панихида, а после Петра Великого – одно сплошное уголовное дело», – говорил он. И про Николая I: «По внешности он великий человек». По другой версии, тютчевская фраза выглядела несколько иначе: «У Николая фасад великого человека». Это, кстати, совпадало с мнением об императоре, высказанном однажды Пушкиным: «В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого».
Попасть на язык Тютчеву означало то же самое, что быть осмеянным во время дворцового приема. Клеймо, поставленное Тютчевым, оказывалось несмываемым. Про канцлера Горчакова Тютчев говорил: «Он заурядная натура и с большими достоинствами, чем можно предположить по наружности. Сливки у него на дне, молоко на поверхности». Когда канцлер Горчаков сделал камер-юнкером некоего Акинфьева, в жену которого был влюблен, Тютчев проронил: «Князь Горчаков походит на древних жрецов, которые золотили рога своих жертв». А по поводу сановников, близких к императору Николаю I и оставшихся у власти при Александре II, сказал однажды, что они напоминают ему «волосы и ногти, которые продолжают расти на теле умерших еще некоторое время после их погребения в могиле».
В столицу после работы за границей Тютчев вернулся в 1844 году. «Я без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, – по привычке шутил он в письме к жене, – чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины».
Последние годы жизни Тютчева были омрачены тяжелой болезнью мочевого пузыря. Ему часто выпускали мочу посредством зонда. Однажды после такой тяжелой процедуры его спросили, как он себя чувствует. И смертельно больной Тютчев не смог себе изменить. Слабым голосом он продолжал шутить: «Видите ли, – едва слышно проговорил он, – это подобно клевете, после которой всегда что-нибудь да остается».
Последние два месяца своей жизни Тютчев провел в Царском Селе. С постели уже не вставал. Накануне смерти его посетил император Александр II. До этого царь никогда у Тютчевых не был. Все понимали, что посещение было вызвано желанием проститься с поэтом. Понимал это и сам Тютчев. Едва Александр покинул квартиру, как он попробовал в последний раз пошутить: «Было бы крайне неделикатно, если я не умру на другой же день после царского посещения».
