Такая пасторальная история с полным набором атрибутики дачного сезона. Яркий и короткий летний роман. Прекрасная избранница. Долгие званые вечера на открытой веранде. Дивные прогулки по вечерним аллеям. Обещания. И наивные попытки объяснить увиденное – фантастическое желание восстановить и удержать в памяти ускользающую, неуловимую логику появления того или иного сооружения, фрагмента, детали. Из предположений рождались легенды. Наша попытка реконструкции гипотетична. Но так могло быть. Тем более что, если верить легенде, прелестная героиня дачного романа цели своей достигла. Уйдя в небытие, она оставила о себе память в образе чугунного натюрморта, навеки вписанного в зеленую архитектуру Павловского парка.
По проекту архитектора Карла Росси в 1808 году через Славянку был переброшен каменный мост, украшенный легкой чугунной решеткой и четырьмя мощными, вытесанными из цельных кусков пудостского камня вазами на высоких прямоугольных постаментах. Мост был построен «каменных дел мастером» Д. Висконти, по имени которого и получил свое официальное название – Висконтиев. Впрочем, это замысловатое и не очень понятное название в обиходе употребляется редко. Чаще всего мост называют «Рюмочки» – по внешнему виду колоссальных каменных сосудов, с высоты которых павловские мальчишки издавна любят нырять в темные воды Славянки на потеху респектабельной гуляющей публике. Здесь, перед плотиной, сооруженной под Висконтиевым мостом, река становится глубокой и безопасной для ныряльщиков.
Мы уже говорили о привычном и более или менее одинаковом наборе архитектурных забав в европейском паркостроении XVIII века. Россия в этом смысле не была исключением. Птичники, фермы, хижины, домики, за нарочито упрощенными и театрально декорированными фасадами которых скрывалась дворцовая роскошь и аристократическая изысканность интерьеров, хорошо известны. С некоторыми мы встречались и в Павловском парке.
Наиболее интересной из них является Пиль-башня, возведенная на берегу Славянки архитектором Бренной в 1797 году. Этот оригинальный романтический павильон представляет собой высокую круглую каменную башню с конической крышей, покрытой соломой, и узкой наружной лестницей на подпорах, ведущей на второй этаж.
Наружные стены Пиль-башни расписал Пьетро Гонзаго – выдающийся театральный художник и декоратор. Он довершил создание задуманной Бренной и поражающей правдоподобием иллюзии разрушенной от времени старинной постройки.
Из сохранившейся старинной легенды известно, что на месте этой декоративной Пиль-башни в незапамятные времена находилась подлинная пильная мельница, которую великодушная Мария Федоровна оставила в пожизненное пользование жившему в ней крестьянину. Впрочем, если верить той же легенде, его никто никогда не видел.
В нижнем этаже Пиль-башни находились пустые комнаты. В них, согласно местным легендам, при Павле Петровиче содержались под стражей камер-пажи за дерзкие шалости или «нерадение к своим обязанностям». В просторечном обиходе Пиль-башню до сих пор называют «Пажеской».
С 1792 года в России работал выдающийся итальянский театральный живописец Пьетро Гонзаго, вписавший одну из самых ярких страниц в историю русского паркостроения. Пожалуй, с именем Гонзаго можно наиболее полно связать понятие ландшафтной архитектуры. Благодаря таланту этого незаурядного художника в структуру Павловского парка были включены огромные районы, практически лишенные архитектурных сооружений. Пользуясь «зеленым материалом» и умело располагая его по принципу театральных кулис, Гонзаго создает такие впечатляющие поэтические образы северной природы, как солнечное Парадное поле, романтически тенистая Долину прудов, лирическая Белая береза, живописная Красная долина.
Будучи театральным художником, Гонзаго слыл превосходным мастером перспективной живописи, или «обманных» картин, захватывающие рассказы о которых, как о блестяще исполненных фокусах, восторженные посетители парка передавали из уст в уста. Говорили, что на стенах Розового павильона он ухитрился так изобразить стекла оранжереи, за которыми были видны фруктовые деревья, что возникала полная иллюзия реальности. Другой подобный фокус он исполнил на стенах Большого дворца. Фрагменты его удивительных фресок до сих пор еще можно увидеть. По свидетельству очевидцев, в прошлом они производили неизгладимое впечатление. Существует предание, рассказанное одним французом, восторженным почитателем Павловского парка, о том, как какая-то бедная собачка «расквасила себе морду, пытаясь вбежать в несуществующее пространство фресок Гонзаго, написанных под библиотекой Павловского дворца».
