Старуха ступает на камень и снова становится выше. Девочке невыносимо жжет ноги, но страха она не испытывает – он вышел из нее весь еще днем.
«А я вот всегда голодна».
Все происходит точно так же, как на тропе, только теперь Даския бросается первой…
Аяш вспоминает, как, оттолкнувшись от валуна, к которому прижималась спиной, побежала прямо на старуху, толкнула ее в бок, и та упала. Упала…
И тогда Аяш толкает ее первой. В последний момент она разворачивается, неожиданно плавно спасает от удара свое плотное тельце и что есть силы толкает Даскию в плечо. С криком старуха срывается прямо в огонь.
А сейчас бежать, бежать!
Бежать по лесу, не чувствуя боли в ногах, не слыша криков и треска пламени у себя за спиной. Бежать прямо во тьму, не думая о том, что в ней таится.
Привыкшие к огню глаза не различают даже стволов деревьев, но лес снова приходит девочке на помощь. То не ветер поднялся, то тяжело вздохнул старый тополь, убирая из-под ее ног свои корни. Следом река зажурчала призывно: беги ко мне, Аяш, я обдам холодом твои обожженные ступни, я придам тебе сил, выведу к людям.
Девочка чувствует под ногами скользкие камешки, взвизгивает от боли, и тогда русло реки изгибается, расстилая перед нею ил. Беги, Аяш, не останавливайся.
Только беги… Беги…
Мизу находит Аяш утром нового дня. Сначала он думает, что она умерла, и успевает страшно перепугаться. Девочка спит, свернувшись клубком под корягой, возле ее лица тихо плещется речная волна.
Мизу трясет ее за плечо.
– Вставай, Аяш! Просыпайся! – Она что-то сонно мурчит и отмахивается от него. Он нервно смеется и кричит: – Кваху! Я ее нашел!
Кваху показывается над склоном, спускающимся к реке.
– Жива?
– Жива, но не просыпается! Рукой на меня махнула…
Из-за спины Кваху бьет солнце, и Мизу не может видеть его лица, но слышит в голосе улыбку.
– Узнаю нашу Аяш. Мэхпи здесь неподалеку, позову его. Один ты ее не дотащишь.
Он убегает, а Мизу снова пытается разбудить Аяш. Наконец девочка распахивает глаза.
– Мизу? Ты мне снишься?
– Где ты пропадала?
– Я видела Даскию. Больше она никого не заберет.
Мизу тяжело вздыхает. Он мог бы рассказать Аяш, что видела она вовсе не Даскию, а Винону на плечах у Лайза. Еще мог бы добавить, что всем им, включая Кэсу и Лилуай, вождь Окэнзи чуть головы не оторвал.
Винону так и вовсе решили услать в соседнюю деревню, к тому самому дяде, сыновья которого действительно заблудились и давно нашлись. Мать Аяш поклялась придушить ее, если с дочерью что-то случится. Окэнзи на это тяжело покачал головой и велел убрать девицу с глаз долой. Напоследок он прямо при всех подошел к Виноне и бросил ей на прощание: «Не думай, что я тебя, дуру, спасаю. Вот только не стоишь ты того, чтобы жить с клеймом убийцы. Может статься, тебе с ним ходить до самой могилы».
Не ходить. По крайней мере, не из-за Аяш.
Но слова застревают у Мизу в горле. Вернутся в деревню – сама все узнает. А пока он говорит:
– Ты наша спасительница, Аяш.
– Ты очень добрый, Мизу. Мама сильно волновалась?
– Кваху сейчас разыщет Мэхпи, и сразу пойдем в деревню. Твоя мама будет очень рада. Все будут очень рады. А вечером мы устроим праздник.
– Праздник… Только я до деревни не дойду, я ноги обожгла.
Аяш иногда странные вещи говорит, Мизу им давно не удивляется. Понятное дело, по лесам да горным дорогам носиться, все ноги собьешь. Не переломала себе ничего – уже чудо.
– Мэхпи тебя отнесет. А когда ты выздоровеешь, мы пойдем искать оленя.
– Не нужно, Мизу. Он больше не придет.
– Что ты такое говоришь, Аяш?
– Он действительно наш друг и давно простил Гекека. Не из-за рогов он приходил, а нас предостеречь хотел, доброе дело сделать. Сделал.
Мизу видит, что она устала и снова начинает засыпать, снимает с себя рубаху и накидывает ей на плечи. Девочка того уже не чувствует – спит.
Поет свою звонкую песню спокойная лесная река. В разводах рыжего от глины песка бегают крохотные рачки. Солнце пускает блики по воде и ласково гладит хрупкие спины серебристых мальков. Издалека доносится песня – это выходит из лесу Мэхпи.
Улыбается Мизу сам себе, и так светло у него на душе, так радостно, будто и правда Даскию победили.
Молод Лута, кровь в нем кипит так, что тень на глаза бросает. Карие они у него в отца, а по самому краю зрачка красные искры. В детстве его дразнили Хладным – вот уж чего не бывало.
Кожа у Луты горячая, как камень в костре, для жарко́го согретый. Да и сам он как камень – жесткий, ребристый, не глядя схватишь – порежешься. Таким и горло перерезать можно, если уметь правильно ударить.
