Лута улыбается. Винона этого знать не может, но улыбается он очень редко, людям так вообще никогда.
– Может, я и дурак, да только знаю, что у тебя в кувшине под кроватью рыбьи черепа сложены. Корни сплетенные ты под мох у сгоревшей ольхи прячешь. И дня не прошло, как ты с дядькиным сыном сидела – прядь у него срезала и в огне сожгла.
Винона смотрит на Луту колючим взглядом, верхняя губа у нее приподнимается, обнажая белые ровные зубы, – настоящая пума.
Юноша продолжает:
– Вот помрет ребенок, я вождю все скажу. Черепки свои можешь не перепрятывать, время не тратить, все равно найду.
– Помрет? И правда дурак. Заговор это простенький, чтоб волосы хорошо росли.
Лута понимает, что она не врет, но сдаваться не собирается.
– Ты и черепки объяснить сумеешь? И человечков из корней?
– Отчего нет? Язык у меня хорошо подвешен. – Винона смотрит на него с вызовом, он взгляд не отводит. Девушка опускает плечи. – Да только Окэнзи моих объяснений слушать не станет. Ему бы и пряди с головы было достаточно. Чего ты хочешь, Лута?
Чего Лута хочет?
Войны с племенем макка. Горячки боя и крови. А еще победы. Он хочет быть героем, вслед которому смотрят с трепетом и страхом.
– Я хочу не знать поражений.
Винона смотрит на него удивленно.
– Тут я тебе не помощница, хоть нож мне к горлу приставь.
Лута и сам понимает, что просит невыполнимого, но слово «нож» разносится в его голове горным эхом.
– Твое горло мне без надобности, а вот от ведьминого ножа я бы не отказался. Сделай мне такой нож, Винона, чтобы сам в руку прыгал и врагам в требуху вонзался. Это ты сможешь?
– Придется твоей руке потрудиться, выхватывая его из-за пояса, Лута, но нож у тебя будет. А ты поклянешься, что ни слова обо мне не скажешь ни вождю, ни единой живой душе.
– Клянусь.
– Приходи ко мне, когда луны не станет. А после забудь сюда дорогу, понял?
– Не такой уж я и дурак.
После разговора с Виноной Лута теряет сон и покой. Бродит по лесу, словно помешанный. Без конца метает ножи в деревья, скребет мох ногтями. Бормочет что-то себе под нос. В деревне почти не появляется.
Люди и раньше его сторонились, а теперь даже звери от него бегут. Выходил к Луте волк, когда-то бывший вожаком стаи. Теперь-то он одиночка. С проседью на загривке и мутными глазами. Слепой он, сколько юноша его помнил, а ведь когда-то силы в нем было столько, что зрячие ослушаться не смели. Ничего, за Лутой тоже пойдут, если у самих глаза на месте.
Старый волк смотрит на него сквозь белые бельма и, кажется, видит его душу. Поднимает брыли, показывает затупившиеся клыки: не понравилась волку его душа, будь за ним еще стая – не принял бы он Луту.
Да тот бы и сам не пошел. Достаточно с него чужих стай, он свою соберет.
– Мы с тобой еще встретимся, псина.
Волк тихонько рычит, а юноша смеется.
– В ночь, когда луны не будет на небе и братцы твои трусливо попрячутся в кустах, мы встретимся. Я подарю твою голову вождю.
Вожак исчезает в кустах, и Лута остается один. Стоит, сжимая руки в кулаки и не чувствуя, как по пальцам стекает кровь.
В полной темноте дом Виноны похож на огромный поросший мхом валун. Лута не различает острых углов, только темное расплывчатое пятно. Кажется, что ведьма живет в камне.
– Пришел?
– Как видишь.
– Хорошо подумал?
– Не о чем тут думать. Отдавай мне нож, или идем к вождю.
– Помни, что сам себе судьбу выбрал.
Винона отдает ему сверток из лоскутов старой рубахи, от которой едва уловимо пахнет кедром. Она держит его бережно, словно ребенка, а Лута хватает на себя не глядя и принимается разворачивать.
Ведьма останавливает его руки. Пальцы у нее до того ледяные, что по спине юноши ползут мурашки.
– Не здесь. Незачем мне тебя обманывать, Лута. Знай, что нож этот сделан из кости, с могилы взятой. Кто в ней лежит, мне неведомо, знаю только, что в землю того человека зарыли вдали от кладбища, как собаку зарыли. Может, за дело, а может, и нет, мне это безразлично, а тебе в последний раз предлагаю – подумай.
– Я за свою жизнь надумал больше, чем иные за две сподобились бы. Благодарю тебя, Винона, хоть и не нужна тебе моя благодарность. Зла от меня не жди – свою часть уговора ты выполнила. Обо мне в племени могут говорить что угодно, но нарушенным словом меня некому попрекнуть. Живи и ничего не бойся.
– И на том спасибо. А дорогу ко мне забудь.
Лута рассматривает нож возле реки. Лес не решается подступиться к ее берегам, и света звезд оказывается достаточно, чтобы восхититься его красотой.
Сам по себе он мало отличается от обычных ножей: лезвие длиной в два пальца, широкая ручка. Но Лута знает, что прекрасней ножа не сыскать во всем мире. В ночи он белый, а при свете дня станет почти прозрачным.
Лута прослеживает пальцами тщательно затертые трещины. Жаль, не спросил, откуда взята эта кость. Чем она раньше была – ногой, что твердо стояла на земле? Разящей врага рукой? Прикрывающим сердце ребром?
Он думает о том, что могила наверняка принадлежала великому воину или разбойнику. Защитнику племени или убийце в ночи. Лута не делает между ними разницы, главное, он чувствует сердцем – обладатель кости проливал кровь.
