– А потому я прошу его сознаться. Или сознаться их, хотя и слабо верю, что преступников было несколько. Да, ты преступник, – Окэнзи переводит взгляд куда-то поверх толпы. Сердце вырывается у Луты из груди: вождь ведь говорит с ним, пусть и сам того не зная. – Ты преступил через мой запрет, через мир между нашими племенами. Но если ты сделал это из благих побуждений – любви к девушке или задетой чести… я тебя пощажу…
По толпе прокатывается вздох потрясения.
– …и убью сам. Котори будет зол, но меня поймет.
С каждым словом вождя Луте становится все смешнее. Старый дурак готов унижаться, готов на брюхе ползать перед собственным племенем и перед макка, готов на все, лишь бы не допустить кровопролития.
Того и гляди сам себя оговорит.
Когда сдерживать смех становится невыносимо, Лута выпускает его на волю. Люди отшатываются от него, начинают шептаться. Все племя смотрит на него, когда он произносит:
– Ну хорошо, Каменный Кулак. Умаслил ты меня, посмешил. Я их убил. Ну же, даруй мне свою пощаду!
Лута не может перестать думать о мертвой голове юнца. Она стоит у него перед глазами: капает кровь из переломленного носа, болтается на губе выбитый зуб. С мальчишкиного лица Луте в душу смотрят затянутые бельмами волчьи глаза.
Если он готов вспороть брюхо солнцу, какая разница, кого убивать – своих или чужих? Да и не были они для Луты никогда своими.
Да, он зверь, он волк, но стая ему не нужна. Ему бы только сидеть у реки и ловить блики костяным ножом – багряные блики от кровавой воды.
Окэнзи смотрит на него долгим взглядом, в котором нет удивления – только горечь.
– Девушку ты убил?
Скрывать это больше нет смысла.
– Я. Иди сюда, вождь, даруй мне то, что назвал прощением. Ты обещал.
– Ты хочешь смерти, Лута?
– Больше всего на свете. Я хочу много смерти, Каменный Кулак Окэнзи. Вот она у меня где!
Рука его скользит на пояс, готовая выхватить нож. Четыре человека или четыре десятка человек – какая разница? Хоть сотня, хоть…
Пальцы сжимают пустоту. Нет на поясе костяного ведьминого ножа.
Зато сама ведьма стоит у него за плечом.
Винона удерживает костяную рукоятку обеими руками, на Луту не смотрит, только на своего вождя.
– Виновата я перед твоим племенем, Окэнзи. Но прощение я сама себе дарую.
И вонзает нож в свою грудь.
Взревев, как зверь, Лута вырывает нож из ее тела, сжимает в руках. Он жаждет заснуть и проснуться в окружении трупов, с головы до ног покрытый кровью, вдохнуть пропитавшийся ею воздух, изваляться, подобно собаке, во влажной еще земле…
Нож рассыпается у него в руках. На губах мертвой Виноны застыла усмешка.
Лута бешено оглядывается по сторонам, ожидая, что люди набросятся на него скопом. Никто не двигается, все молчат.
Окэнзи греет руки у костра. Как будто нет у него за спиной потрясенных людей, мертвой ведьмы и Луты-убийцы.
– Вот ты и решил все сам, Лута. Обещал я Котори убийцу его людей, а родителям Дономы – убийцу их дочери. Не порвать тебя надвое, а перед племенем мой долг куда превыше, чем перед соседями.
– И что теперь? – Лута продолжает скалиться. Другой бы бросился бежать, но это дело зряшное, гордость у него еще осталась. Гордость и безумие, а больше ничего. Ни рубашки, ни костяного ножа.
Наконец соплеменники приходят в себя от потрясения. Его обступают, что-то кричит мать; отец, наоборот, отвернулся – не желает себе такого сына. Не беда, Лута себе тоже такого отца не желал.
Его хватают за руки, выворачивают их за спину, давят на плечи, вынуждая умереть на коленях. Окэнзи поворачивается спиной к костру и медленно идет к Луте, доставая свой нож.
Лута смотрит на темную фигуру вождя. На фоне пламени Окэнзи выглядит собственной тенью, залитой до краев ночной чернотой. Его лицо проступает из тьмы, лишь когда он подходит к юноше вплотную.
Вождь последний раз смотрит на него слепыми бельмами волчьих глаз, ищет в нем душу.
Напрасно – давно она рассыпалась в прах, как ведьмин костяной нож.
Окэнзи это тоже понимает. И перерезает горло Луты одним движением, позволяя ему напоследок насладиться любимым зрелищем – бурной рекой крови, бегущей по влажной земле.
Когда Козуми впервые шел по реке в каноэ, радовался как ребенок. Он и был ребенок, но отец говорил с ним как со взрослым, и мальчишка казался себе большим, что горы. Отца давно не стало, но лицо его вставало у Козуми перед глазами каждый раз, когда он спускал каноэ на воду.
Был светлый день, пронизанный солнцем и теплым ветром. Вот уже зима спускалась с гор, принося с собой нездешние запахи и странные, необъяснимые звуки. Козуми мечтал, как однажды оставит мать и сестру и отправится странствовать. Уйдет за горы, посмотрит на мир, новых людей увидит, и ничего-то те люди о его семье знать не будут. Но это дело нескорое: сначала надо сестру замуж выдать, чтобы остался в его доме крепкий мужчина, что о семье позаботится.
Да только кто ее замуж возьмет, племянницу Луты-убийцы?
