– Я же тебе про это и говорю. Живой герой. Он сегодня. Даже для меня он в какой-то степени живой. Потому что он сегодня существует, понимаешь, в сегодняшнем языковом кластере, если хочешь. Понимаешь? Мусоргский – это другой язык. Но заметь, Мусоргский, Хлебников, поэт, да, Анненский – эти все люди не уходят из русской культуры. Потому что это генетика, которая передается элитой своему потомству, скажем так. И Хлебникова знают 40 тысяч…
– Вот я сомневаюсь, что Даня и Маша, дети твои, знают Хлебникова.
– Они знают. Ну, Хлебникова знают 40 тысяч человек все время в течение ста лет. А Витю Цоя сегодня знают миллионы людей. Правильно?
– Десятки миллионов.
– Наверное. Но не факт, что через сто лет их будет сто миллионов, десять миллионов и даже миллион. Это не факт. Понимаешь? Может быть, вообще будут знать 150 человек только через сто лет. Потому что Цой современный…
– В прошлом году было…
– Твой сосед по даче душит и не дает возможности, правообладатель…
– А, Саша Морозов.
– Да. Публиковать. Делает все возможное, чтобы книги о Цое не выходили, фильмы не снимались. Но выросли уже поколения, которые после Цоя родились. И они слушают группу «Кино».
– Это же все время игра. Люди, которым сегодня 40 лет, которые 20 лет назад вот так вот смотрели этот концерт, они обучили своих детей этому.
– Да, ладно. Ну, разве возможно детей обучить слушать?
– Конечно, конечно, можно.
– Наоборот, отторжение всегда.
– Да, ну, ладно, перестань. Он такой энергетически классный, что это невозможно не полюбить.
– Вот здесь я соглашусь. Да.
– Но, но, но. Со временем это все немножко в другую сторону что ли уйдет. Когда человека уже нет давно, и язык его…
– «Давно», извини, это про что мы говорим, про сто лет или про 20?
– Про 30–40—50.
– Так, хорошо, о'кей.
– То этот язык, которым он общался, он ведь меняется. Язык 50-х годов, 60-х, 80-х, 90-х и сегодняшний язык, они разные, эти языки. Язык 90-х, 80-х и сегодня для молодежи почти один и тот же. Ничего особо не изменилось. Когда поменяется язык общения, полностью, да, тогда не будет этой, ну, как сказать, подпорки что ли у меня, или у Гребенщикова, или даже у Цоя. Понимаешь, этой подпорки не будет. И останется только выжимка. Профессионально или не профессионально.
– Ой, ой, не соглашусь.
– Ну, не согласишься, проверим. Я умру раньше, чем ты. Ты проверишь. Я тебе могу сказать, что это происходило всегда. Например, песни Петра Лещенко. Два поколения умирали от этого исполнителя. Просто умирали. Это был кумир всех, так сказать, простого человека. Я про Вертинского не говорю. Но, понимаешь, Вертинский из кумира миллионов превратился в кумира, может быть, одного или двух миллионов, да. Но, тем не менее, он остался. Потому что там и высокое исполнительское искусство, и высокая поэзия, и так далее, и тому подобное. Вот это количество людей, умирающих, от кого-то там из наших, так сказать, героев, да, оно уменьшится, но оно будет. В этом же все дело. Сумасшествие проходит. Остается выжимка.
– Дело, конечно, не в профессионализме, потому что ты прекрасно знаешь, что Сальери писал музыку, ну, не намного хуже, чем Моцарт.
– Намного хуже. Знаешь, он профессионально был такой же. Но вот маленькой штучки не было.
– Вот не было маленькой штучки. Значит? Не в профессионализме дело? У Цоя была эта штучка.
– Тихо. Не было так называемых «профессионалов», Женя. Непрофессионалов не было. Они просто не попадали в этот разряд.
– Группа «Кино», считаешь, они не были профессионалами?
– Ну, конечно. Конечно, нет. А у них не в этом кайф. Не в этом кайф. Кайф не в этом. Кайф в том, что в этой команде вот было то самое, о чем ты сказал, чего начинаешь смотреть в других, а этого нет. Есть то, се, умение.
– А что это вот такое? Что вот, ты говоришь «штучка»?
– Ну, я не знаю. Честная эмоция, понимаешь, честная, открытая, бьющая наотмашь. Понимаешь? И это убивает абсолютно любую конкуренцию. Это очень сложно. Но когда проходит время, Женя, честная эмоция, конечно же, сохраняется. Но язык становится другим, очень сложно заставить человека через 50 лет слушать, скажем, 8 песен того же замечательного Вити, которые в одной гармонии. Это очень сложно объяснить.
– Но слушают. Знаешь, слушают, и…
– Я сам буду слушать.
– И я думаю, что будут слушать.
– Я сам буду слушать.
– Еще, да. Ты будешь слушать.
– Конечно, буду.
– И дети наши будут слушать. И внуки.
– Конечно, будут.
– Вот я глубоко в этом убежден.
– Потому что это замечательно.
– Спасибо тебе.
– Жалко только, что мы не можем Витьку сюда посадить и посмотреть, что он мог бы сегодня сделать и написать.
Мне потом прислали ссылку на пост Алексея Вишни в ЖЖ. «Ведущий жжет напалмом» сказано было в одном из комментариев. И это, замечу, самое мягкое из высказываний в мой адрес. То есть, пытаясь нивелировать гнев поклонников Цоя в адрес собеседника, я «вызвал на себя».
