Кожа щек нежнее бархата, цвета бледно-розового, цветущий шиповник опускал стыдливо цветы свои, когда она мимо проходила.
Фигурка гибкая, тонкая, залюбуешься, видя, как она на плече кувшин с водой несет.
А что о руках ее говорить, если ни у кого в округе не было таких длинных и тонких холстов, какие девушка с матерью ткали. Вытираешь лицо таким холстом, прикосновения не чувствуешь, словно из воздуха соткано оно.
Чтобы купить все, крайне необходимое, много холста надо было ткать, много белить в речке Кача, в которой воды так мало, что через день, два – дно показывается. Но умела девушка песней своей воду Качи призывать, запоет голоском нежным переливчатым – воды в речке обязательно прибывает, прибегала вода, чтобы голос ее услышать. Люди, живущие вниз по речке, в такое время обижались, не приходила к ним вода.
Поет девушка, холсты белит, вода, слушая ее прибывает, а бросит она, домой собираясь, вся собравшаяся вода, потоком вниз и потечет, сокрушая все на пути своем, люди, не знающие истинной причины, говорили – наводнение пришло.
А что человек сделать может, если и вода заслушалась, забыла, что ей делать надо?
И добрые люди бывают, и злые. И слова бывают добрыми и злыми. Речка тоже слышала и видела всякое… Что поделать, если зла все еще много вокруг
А доброе слабее злого, особенно если зло – большое, черное, как туча грозовая. Ожидай от зла всегда беды.
Жил в долине недалеко от дома Зюлейки грозный Топал-бей. Его мрачная крепость стояла на скале, охраняли ее свирепые стражи, которым в руки нельзя попадаться. Попался, значит – пропал!
Но ни Топал-бей, ни его стража не были так страшны, как сыновья бея
Уже, когда только они появились на свет, бабка-повитуха их принимавшая, всплеснула руками, застонала и, покачивая головой, сказала:
Два мальчика родились у тебя сегодня, двойною радостью радоваться бы надо, но тебе, матери, плакать всю жизнь придется – нет у обоих сердца, бессердечные они!!
Мать, освободившись от бремени, слабо улыбаясь, сказала повитухе:
– Не могут мои дети без сердца жить. Я свое сердце им отдам, разделив его на две половинки! Материнское сердце – большое, на двоих хватит.
Так она и сделала. Но ошибалась мать. Очень плохими росли дети ее, жадными, завистливыми, ленивыми и лукавыми были они. Кто больше всех беспричинно дрался, кто обижал других детей? Дети бея. Кто больше всех пакостил? Дети бея. А мать баловала их, самые лучшие шубы, самые лучшие шапки, самые лучшие сапоги на них надевала. Только разве можно упрекать мать, ей ведь казалось, что она совершает доброе дело, жалея своих сыновей, носящих в себе половинки ее сердца. Но дети бея, получая от матери все, что хотели, всегда были недовольны. Им всего было мало.
Подросли братья, теперь уже сам бей, а не мать, занялся их воспитанием, посылая сыновей в кровавые набеги. Несколько лет гуляли они по далеким местам, зло творя, домой не возвращались. Только караваны с награбленным добром к отцу посылали, отцовское сердце этим радовали.
Но вот пришла пора им и домой возвращаться. Приехали сыновья Топал-бея, науке зла научившись: в людей стрелять, пленных убивать, грабить. Запеклась кровь не только на руках, но и в их сердцах, а это равносильно тому, что нет его. Затрепетало все кругом в.страхе. Темными ночами рыскали братья по деревням, врывались в дома поселян, уносили с собой все дорогое, уводили девушек. И ни одна из них не выходила живой из замка Топал-бея.
Как-то ехали братья с охоты через деревню, где Зюлейка жила, увидели ее, и решил каждый, что девушка достанется только ему. Сцепились братья в злобе.
Один кричит:
– Моя будет! Я – старше тебя! Ты шел вслед за мной, за пятку мою держась!!
– За то я не кривоногий! – закричал второй.
– Кривоногий я из-за тебя, ты пятку мою вывернул, когда рождался!
Разъярились братья, кинулись друг на друга. Да отошли вовремя. И сказал один другому:
– Давай решим так, кто раньше схватит ее, того она и будет.
Следили теперь братья, как хищные звери, друг за другом. Но шли в одном направлении в деревню девушки. Шли, головы не поднимая, словно принюхиваясь, как псы это делают, шли тихо, крадучись, чтобы никто их не видел, никто не слышал… Каждый шел не так, как хороший человек ходит. Хороший человек идет открыто, не таясь, с песней, – пусть все люди знают, что он идет.
Пришли братья к хижине Зюлейки. Знали, что нет в ней мужчин, защищать девушку некому. Разве может вдова бедная сопротивляться таким отпетым злодеям?
Проснулась девушка, слышит, что не стучат в дверь, даже не ломятся в нее, а в окно злодеи лезут. Она матери крикнула, сама в дверь выбежала. Ей бы по деревне бежать, людей на помощь звать, а она по дороге бежит, молча, чтобы сил не расходовать, и мать за нею.
Устала Зюлейка, и говорит матери, задыхаясь:
– Ой, мама, боюсь! Нет спасения нам!
А мать ей:
– Не останавливайся, доченька! Беги, моя девочка, беги. И не бойся, дитя, Аллах с тобою!!
Еще дальше бежит Зюлейка, ноги совсем устали, не несут. А братья близко, вот они уже за спиной, оба схватили разом девушку, каждый к себе тянет, словно разорвать надвое ее хотят.