Беки долго отговаривали его: «Не следует хану ходить в народ. Мало ли что может случиться? Может такое услыхать хан, чего не должно слышать его благородное ухо».
Однако решение Гирея было, как камень, твердым: «Сказано, пойду… и пойду!»
И пошел по землям Крыма, дервишем переодевшись. Правду говорили ему беки. Много самых обидных слов услышал Гирей и о себе, и о беках, пока бродил по базарам и кофейням. Говорили, усмехаясь люди, и о последней его затее: «Помешался хан, из камня золото захотел сделать!»
А иные добавляли при этом: «Позвал бы нашего Кямил-джинджи, может быть, что-то и вышло б из ханской затеи?».
Понял Гирей, что Кямилом звали местного колдуна. Долго разыскивал его хан, по кривым улочкам старого города пробираясь. Все-таки разыскал его, рассказал ему, чего хочет. Долго молчал колдун, покачивая головой и вздыхая.
– Ну, что же? – В упор сверля глазами джинджи, требовал хан.
– Трудно будет… Ох, и трудно! Но, если все сделаешь, как скажу, может, что-то и выйдет?
– Сделаю! – твердо сказал Гирей, клянясь великою клятвою.
Сели в арбу и поехали. Восемь дней ехали по дорогам езженным и неезженым. На девятый подъехали к Керченской горе.
– Теперь придется пешком идти! – сказал колдун, слезая с арбы. Слез и Гирей, растирая ноги, кряхтя и потягиваясь.
Шли в гору, пока не стала расти тень. А когда остановились, джинджи начал читать заклинание. На девятом слове открылся камень и покатился в глубину, а за ним две змеи, шипя, ушли в темный подземный ход. Светилась чешуя змей лунным светом, и увидел хан по стенам подземелья обнаженных людей, пляшущих козлиный танец.
– Теперь уже близко, – сказал джинджи, – Повторяй за мной: Хел-хала-хал.
И как только хан повторил эти слова, раздвинулись стены подземелья, бриллиантами заискрились серебряные потолки. И увидел хан, что сам он стоит на груде червонцев. Поднялся из земли, прорастая, золотой камень, формой на жертвенник похожий, а на нем золотой лист лотоса. Зажглись рубиновые огни на стенах подземелья, и при свете их хан увидел девушку, лежащую на листе лотоса. Такой красы хану, хорошо разбирающемуся в женской красе, видеть еще не приходилось. Дернул хана за рукав джинджи., резко сказал: – Не смотри на нее! Отвернись! Пропадешь!
Но хан смотрел, как зачарованный. Глаза прилипли к чудному видению. Потускнели для него все бриллианты мира; медью стало казаться золото, ничтожными все сокровища бесценные. Не слышал Гирей голоса девушки, но все в душе у него пело, пело песнь любви великой.
– Скорей возьми у ног ее ветку, – продолжал дергать джинджи за рукав хана, – и все богатства мира в твоих руках.
Но не слышал Гирей колдуна.
Поднялась с ложа царевна, руки нежные протянула к хану, сказала голосом, похожим на звуки поющей флейты: «Арслан-Гирей не омрачит своей памяти, похитив у девушки ее чары. Он был храбр, чтобы прийти сюда, и, придя, он полюбил меня. И останется здесь со мной».
Потянулись уста царевны навстречу хану, заколебался воздух, распространяя запах розы Ветром вынесло джинджи из недр Керченской горы и перебросило на солхатский базар. Окружили его люди, говоря:
– Слышал, джинджи? Пропал наш хан!… Жаль Арслан-Гирея.
Но джинджи, тихо покачивая головою, говорил: «Не жалейте Гирея – он нашел больше того, что искал!
Сибирь, далекая для татарина крымского страна, в которой условия чем-то схожие на те, которыми мулла в молитвах своих правоверных пугает. Но не страшна Сибирь для того, кто путь избрал, законом преследуемый. Уходя туда, оставляет он по себе след в душах тех, кто, веруя в непогрешимость канонов веры, сочувствуют бунтарям.
Прошло много лет, как везли связанного по рукам и ногам бунтаря Алима, а старая-престарая Арзы, укачивая дитя, тихим голосом поет песенку об удальце старо-крымском, который пощады не ведал, бросаясь на врагов, но глаза которого становились глазами робкой лани, когда он брал в свои громадные сильные руки крохотное тело ребенка.
Зимние вечера в Крыму долги и тоскливы, то дождь затяжной оплакивает уснувшую надолго природу, то ветер тоскливо завывает в трубе, перекатывая с места на место снег сухой крупитчатый, смешанный с коричневой сухой листвой. Холодно снаружи, а в теплом помещении у горящего очага, удобно расположившись, приятно послушать рассказ старика о том человеке, которым гордились горы и о котором с шумом волн бушующих, море несло весть о безумии храброго Алима. Боялись его богатые и сильные, но не ведал от него обиды самый слабый бедняк
Ни вражеский кинжал, ни шашка наемника, ни пуля не коснулись тела Алимова, словно заколдованным от них был «разбойник!
Как грозы боялись с ним встретиться те, чей кошель был полон монет, чья совесть была переполнена от совершенных темных дел. Только начальник полиции Карасубазара постоянно искал встречи с неуловимым разбойником. Велик был размерами начальник, и силы немереной был.