– Мало у Аллаха дела, чтобы заниматься такими мелочами, как падеж лошади! Скоро бублики печь вам будет Аллах, а вы только рот раскрывать будете.
Качал головой мулла, говоря: «Плохо Сеит-Яя кончит, не знает язык его, что болтает».
И назвал его дурнем, когда услышал, как посмеялся Сеит-Яя над пятницей.
Пятница день особый, чтят его, и не только татары чтят. В пятницу шли татары пожилые в мечеть и позвали с собой Сеит-Яя. Усмехнулся Сеит-Яя:
– Идите, идите, я в среду приду. А ведь знал прекрасно, что недельный праздник у татар – пятница.
– Плохо дело, – сказали старики, – видно, Аллах отнял у него разум совсем. Дурень – Сеит-Яя.
И стали люди, кто сторониться, кто потешаться над ним, и никто не хотел отдавать свою дочь за него замуж.
А время Сеит-Яя жениться давно пришло, многие заметили, что стал тосковать он.
Заметила это и хозяйка, у которой Сеит-Яя служил в работниках.
Решила посватать одну вдовушку из казанских татарок. У тех татар девушки ходят открытыми, не стыдятся разговаривать с мужчинами, городское платье носят.
Сеит-Яя согласился. – Хотя и казанская, а женщина. Большой огурец, малый огурец, – все огурец.
– Сватай, – сказал он хозяйке, и вечером пошел к дому, где жила вдовушка.
Сидела вдовушка на пороге и жевала мастику. Посмотрел на нее из-под рукава Сеит-Яя.
– Хороша женщина, жаль только, что не закрывается. Спокойней было бы. Только муж видел бы…
Постоял еще немного, облокотившись о косяк. Потом сказал так, просто:
– Когда будет ночь, приходи в хозяйкин сад.
Присвистнул и ушел к себе.
Не ложился спать в эту ночь Сеит-Яя, не спала и вдовушка. Ворочалась на войлоке, вздыхала; ястык жаркой казалась. И когда смолкли голоса на деревне, накинула платок и пошла под орешину.
Пространство под орешиной – большое, и свадьбу можно устроить, не то что маленькой женщине спрятаться; однако скоро нашел ее Сеит-Яя. Кто ищет, всегда быстро находит.
– Буду тебя сватать, пойдешь за меня? – спросил Фатиму.
Колебалась та ответить. Пожалуй, люди засмеют, скажут, пошла замуж за дурня.
Но Сеит-Яя умел хорошо ласкать; к тому же принес целый платок сладкой баклавы и не боялся вдовушке шепнуть на ухо стыдное слово.
И согласилась вдовушка.
– Пойду! – сказала.
Веселым стал Сеит-Яя, двойную работу хозяйке делал. И думала хозяйка:
– Наверное поладил Сеит-Яя?…
А по пятницам, когда все татары отдыхали, он обустраивал свое хозяйство; складывал печь на дворе, чтобы выпекать хлеб; мастерил сарайчик для коровы.
– Сено где возьмешь? – спрашивала хозяйка.
– Накошу на Юланчике.
Дивилась хозяйка:
– Да ты в уме ли?
Потому что все знали, какое место Юланчик. Недаром люди назвали его Змеиным гнездом. В камышах жила змея, которая, свернувшись, казалась, копной сена, а когда шла полем, делала десять колен и больше. Правда, убили ее янычары. Акмелизский хан выписал из Стамбула. Но остались от нее детеныши. Потому что, когда принесли в деревню голову убитой, то она кишела змеенышами. И когда перепуганные люди разбежались в стороны, полетели змееныши в свое гнездо и обратились в джиннов. Таракташский джинджи видел их в пьяном хороводе.
И никто после того не ходил на Юланчик. Но вот Сеит-Яя не побоялся.
– Это люди все об Юланчике выдумали,- говорил он. – Никаких джиннов нет и шайтана нет, может, ничего нет.
– Тогда коси себе, дурень! – сказала хозяйка.
И пошел Сеит-Яя на Юланчик.
Оттого, что не ходили туда, стояла трава там по пояс, а из-под косы выскакивали зайцы, выпархивали птицы.
«Накошу сена, приду сюда охотиться», – подумал Сеит-Яя. И только подумал, как вдруг увидел через балку на бугре черную собаку с задранным вверх хвостом.
Завыла собака. Тоскливо, протяжно завыла. Вой, на волчий похожий. Передразнил ее Сеит-Яя.
– Вой, громче вой, я тоже так умею.
И не увидел больше собаки. Словно в воздухе растворилась Сам воздух словно вздрогнул и сжался. Нашла черная туча, закрыла солнце, погнала по земле серую тень свою. Прохладой повеяло, и Сеит-Яя решил отдохнуть. Взял, да и прилег под дикой грушей.
– На половину зимы накосил; зайцев набью – говорил сам с собой, – шубу жене сделаю; дичи набью – хозяйке отнесу; хозяйка свадьбу поможет справить.
И заснул Сеит-Яя, не слышал, как налетел из Бариколя пыльный вихрь, как закрутил скошенную траву, как завыл голодною собакой. Показалось только ему, что вдали музыка играет.
Открыл глаза и застыл от ужаса.
Летела на него козлиная свадьба. Впереди три огромных горбатых козла, с человечьим лицом, дудели на камышовых дудках: за ними старый козел с вывернутыми рогами бил в большой барабан коровьей ногой. Целым стадом скакали черные козлы и среди них на верблюде одногорбом сидела, вертясь, с бубном в руке, его невеста – Фатима. Хотел броситься к ней Сеит-Яя, но заметила она это и скрылась в горбе верблюда. И завизжали, запрыгали по всему камышу голые цыплята, и почернело от них окрестное поле, и понеслась свадьба дальше.
Помутилось в глазах Сеит-Яя. Вспоминал он потом только, что позади всех бежал горбатый урод, кланялся ему и кричал поворачиваясь на тонких ножках:
– Чершамбе, чершамбе!…