Понял из слов песни певца «Дух Долины», что нужно Абибулле, головой укоризненно покачивает, вздыхает:
– Тех, что шашлык сейчас едят, можно понять – счастливы они! Тех, кто по садам сидят, пьют, едят, можно понять – довольны они!
И, правда, пирующие сейчас больше о желудках своих думают, не помнят ни о голодном Абибулле, ни о Кырдылезе. Пьют, едят люди на лужайках и в садах, не замечая, что ночь уже спускается…
Зажег на старом камне свечу Абибулла, ждет прихода Кырдылеза. Долго, терпеливо ждет. Вот и луна золотая всплыла над деревьями, осмотрелась и поплыла вверх. Насторожился Абибулла, шорох в дальних кустах услышав. Сверкнуло огоньком там.
«Ты хотел меня, – сказал голос, легким шелестом листвы, – Вот и пришел я. Знаю я, что ты ждешь от меня! Молодым был – только песню любил. Старым стал – женщину захотел! Для нее золото ищешь…»
«Для нее», – вздохнул Абибулла.
«Слышишь, как шумит ручей, молодой, чистый, песнь любви распевает?» – продолжал говорить Кырдылез. – «Слышишь, как свежая трава колышется? Только ты старым стал, придет завтра – а ты не услышишь.
Слышишь, как сердце твое бьется, не поспеть ему за молодыми. Не успеть, тебе, Абибулла!
Сколько золота в тебе самом было, легкого, людям нужного. Но ты из-под земли золота захотел… Только не поднять тебе его…»
Не захотел Абибулла дальше слушать голос мягкий, печальный; бросился к кусту, где огонек светился, думая: «Только бы не опоздать!» Бежал старик, о карагач одежду разрывая. Слышал голос Кырдылеза, но не внимал ему. Увидел, как под одним кустом, под вторым, под третьим вспыхнули груды золота, огнем желто-красным горящим. Хватал голыми руками горячие куски золота, прятал на груди своей. Звал прекрасную Хатидже, плача от радости. Тяжело было нести, ноги от усталости подкашивались. Не помнил уже, как добрался до деревни. Не хватило сил даже в дверь дома Хадидже постучать. Упал у порога дома ее, шепча:
Кырдылез много мне золота дал. Все твое. Принес тебе его, моя чудная, моя прекрасная»
Не доходили слова его до Хатидже. Крепко спала Хатидже, обнимая другого. Не нужен был ей теперь Абибулла с золотом. И, протягивая руки к двери любимой, умер Абибулла. У самого порога ее дома остановилось сердце его. Может, и хорошо сделал, что умер, не получив того прекрасного, о котором так страстно мечтал? Может, если бы взял прекрасное, оно таковым и не стало бы? Кто знает?…
Не торопясь, шагал по земле Кырдылез, думал: «Ушел с земли Хабибулла-певец, ничего страшного не случится, придет на его место другой. Смертны люди. Пройдет лето, придет другое, сменит его следующее лето – никогда не умрет Кырдылез.»
Когда говорили о Сеит-Яя, всегда добавляли к нему определение одно и тоже – «бедный» Может потому, что был обладателем невероятной худобы. Все тело состояло из мослов, прикрытых тонкой загорелой кожей, Сеит-Яя здорово горбился, а поэтому, когда приходилось ему стоять, он опирался на длинную палку. Лицо доброе, все в глубоких морщинах, длинная седеющая борода, и голубые прозрачные глаза, так несвойственные крымскому татарину. Многие много странностей находили в этом человеке, начиная с того, что он по отечески любил детей, не выделяя из них никого. Каждого ребенка, проходившего мимо его сада, он останавливал и обязательно одаривал крупной грушей, персиком или спелой сладкой рябиной.
Гладя по головке тощей рукой детскую головку, он приговаривал: «Ничего, ты кушай, кушай!»
Часто была слышна его грустная песенка – Чершамбе-Чершамбе. В простенькой песенке без смысла про третий день недели пел Сеит-Яя.
Все знали эту Чершамбе, и знали, отчего поет ее бедный Сеит-Яя.
Никто уже не помнил, когда пришел Сеит-Яя в деревню, но все говорили о том, что еще тогда замечали за ним странное.
Руки у Сеит-Яя были золотыми, в селении не найти, кто бы лучше его сделал прищеп, положил катавлак, посадил чубуки. Никто не видел, чтобы он бездельничал, он всегда был в работе. Очень редко его можно было увидеть в кофейне, где он выпивал маленькую чашечку крепкого турецкого кофе. Он всегда казался тихим, безобидным. Но, тот, кто ближе был к нему, хорошо знал, как умеет Сеит-Яя подметить все смешное, и высказать открыто, никого не боясь. И поэтому многие, особенно люди богатые, не любили его. «Много себе позволяет, а сам в работниках ходит!» – говорили «обиженные», отворачивались, чтобы не говорить слов приветствия.
Отворачивался сотский Абляз, когда встречал Сеит-Яя, потому что, когда умерла его тетка, он рассказал в кофейне, как выли накануне на верхней деревне собаки.
Сеит-Яя сказал тогда громко: «Собаки воют к покойнику, или оповещают о том, что выбрали неумного в сотские!»
Отворачивался и Муртазы.
У Муртазы пала лошадь. Все поздравляли Муртазу, потому что народ верил, что гибель лошади или другого животного в то время, как в доме кто-нибудь болен, считается в нашей местности благоприятным для заболевшего знамением. Говорят, что Аллах в этом случае щадит человеческую жизнь, довольствуясь душой животного, пожалел Аллах человека, если вместо него взял его лошадь. Только Сеит-Яя ворчал: