И тут на Михаила навалился такой жгучий стыд от сознания позора за свои вредоносные поступки и нелепые попытки сделать что-либо во спасение самых дорогих для него существ, какой он даже и представить себе не мог – казалось он прямо-таки прожигал изнутри его тело. Он смотрел Марине в глаза, как и она смотрела на него, понимая, однако, что он-то не имеет ни малейшего права смотреть на нее, как она, потому что он, только он своей глупостью был единственным губителем всей семьи. И еще его мучило, что он не сможет с чистой совестью сказать те последние слова любви и прощания, которые очень скоро обязательно надо будет произнести, если стыд не лишит его начисто способности – не только права – сказать благороднейшей и так опрометчиво полюбившей его женщине, которую он сам любил больше, чем кого-либо еще, перед расставанием навсегда – по крайней мере, в этом мире и в этих обличьях. Непереносимость стыда достигала все большего накала. – Господи! – взмолился он всей душой. – Молю тебя – спаси мою любимую Марину и собак, ни о чем больше не смею молить, разве что о том, чтобы я погиб, хотя бы внешне не теряя достоинства, но это не так важно – главное – спаси гибнущих из-за меня!
Михаил заметил, что Ньюта, до сих пор плававшая вокруг него и Марины кругами, решительно направилась к берегу. Это означало, что умница колли уже услышала последний звонок и сделала выбор. Он показался немного обидным – но только немного. Михаил сразу одернул себя. Собака не обязана была погибать из-за преувеличенных представлений о долге верности благородных животных своим хозяевам, особенно если один из них, виновник катастрофы – совсем этого не стоит. А потому Михаил не стал окликать Ньюту и просто мысленно пожелал ей спастись. Теперь они с Мариной остались только в обществе Ньютиной дочери Бетси. И снова все, что было у него внутри – от стыда и сознания позора до больной совести и только обострившегося в этот миг чувства любви, заставило его снова взмолиться Вседержителю Судеб: «Боже! Спаси Марину и девочек!» – И в следующий миг, еще не веря глазам, но уже зная, что спасение тех, о ком он молил, произойдет, он увидел большую громоздкую лодку с двумя мужчинами, невесть откуда взявшуюся на совершенно пустой реке. До нее было метров двадцать. Несколькими секундами позже они оказались уже метрах в пяти. Его захватило ощущение счастья. – «Возьмите женщину!» – крикнул Михаил, показывая спасителям рукой на Марину, боясь, что те сперва подойдут к нему, в то время как всем места может не хватить, и не услышал уже, как Марина воскликнула: «Возьмите собаку!».
Марина и Михаил помогли Бетси перебраться через транец лодки. Потом Михаил и один из мужчин помогли забраться в лодку Марине. Далее Михаил подал мужчине оба мешка и, наконец, перевалился торсом через транец сам. Под и над рыбинами на дне лодки плескалась вода, но он лег на них лицом вниз, совершенно не думая об этом. – «Ньюта», – подумал он, – теперь Ньюта. Где она?»»
– Здесь у нас еще одна собака, – сказала мужчинам Марина.
– Не видно, – возразили ей. – Да мы и не можем никого больше взять.
Михаил хотел поднять голову и попросить, чтобы их отвезли на ближний берег, а не в поселок на другом берегу, но не смог. С ним уже что-то происходило, чего он не мог понять. Последнее, что он смог воспринять, был долгий отчаянный вой уплывшей Ньюты – с воды или с берега – нельзя было понять. Затем он ничего не сознавал до тех пор, пока не услышал вопрос: «Вы можете стоять?» – И тогда он, Михаил, увидел, что уже стоит на берегу и его держат под руки оба спасителя, в то время как Марина стояла на своих ногах сама. Он сказал: «Да», – и его отпустили, и он попытался сделать шаг вперед, но тут же какая-то сила бросила его на землю. Его подняли, и он вновь попросил отпустить. На сей раз, прежде чем рухнуть, он успел заметить, что землю перед его глазами закрутило влево, словно он находился в кабине вошедшего в штопор самолета.
Больше его не отпускали. Они шли против сильного ветра, который должен был быть очень холодным, особенно для вытащенного из ледяной воды человека, но Михаил воспринимал только очень малую часть своих теплопотерь. Очевидно, гребцам с ними пришлось в штормовую погоду очень туго, если они не смогли догрести до деревни и пристали ниже ее. В глубоких сумерках они достигли только первого дома с заколоченными ставнями. Михаил еле удержался от вопроса, долго ли еще идти, но во время вспомнил, что не имеет на это права. Когда они достигли, наконец, какого-то известного спасителям жилого дома, стало уже совершенно темно.
Михаил шел, не замечая, что ни на нем, ни на Марине нет охотничьих штанов заодно с сапогами и что они идут по грязи в одних носках – это дошло до него только назавтра. Впрочем, стоило ли удивляться, что он не подозревал об отсутствии на себе обуви, если все еще продолжал пребывать на грани потери сознания и действительно потерял его, когда добрел до крыльца.
В следующий раз он очнулся почти в полной тьме от двух настойчивых незнакомых ему женских голосов:
– Снимите рубашку!
