К счастью вагон был последним, и площадка была концевая, поэтому Михаил успел подумать, что попасть под колеса ему не грозит. Однако ни ему, ни проводнице не пришло в голову еще в момент отправления задержавшегося в Скнятине поезда дернуть стоп-кран. Наконец, настал миг решающего прыжка. Михаил, держась за поручень, спустился на нижнюю ступеньку, напомнил себе, что надо откинуться телом возможно дальше назад, а ногами после касания земли развить возможно большую скорость – и толкнуться от ступеньки. Он сумел откинуться назад и рванулся ногами вперед, но, едва успев сделать пару шагов, тяжело рухнул грудью на землю. Удар оказался основательным, но переносимым, и он сразу встал на ноги. В поле зрения попал удаляющийся вагон и лицо проводницы, свесившейся с площадки и смотрящей назад, на него. В груди что-то сильно болело примерно в области сердца. Михаил мотнул головой, вспоминая только что пережитое и двинулся назад собирать выброшенные вещи. Все-таки он не дал обстоятельствам разлучить себя с Мариной и собаченьками. Хоть это можно было считать удачей, как и то, что он не покалечился и не потерял ничего из вещей. Но кошмарный путь еще не закончился – от Скнятинского вокзала до воды надо было выматывающей силы вязкой песчаной тропой, местами слишком узкой для перевозимых вещей, тащить тележку со всем грузом. Однако, оказавшись, наконец, на берегу Волнушки рядом с железнодорожной насыпью, он чувствовал себя хотя и побитым и лишенным сил, но все-таки непобежденным. Пока он собирал байдарку, Марина приготовила на примусе яичницу и чай, и, может быть, не столько сама еда, сколько вид их первого бивака, на котором все выглядело как всегда, вернул ему уверенность и силы – вернул несмотря на то, что внутренний голос уже довел до его ума крайне важное предупреждение – кто-то или что-то весьма действенно препятствует тому, чтобы он своевременно принимал верные решения и тем самым заставляет его совершать экстравагантные до глупости поступки, хотя верные решения лежали буквально на поверхности – и, тем не менее, он их не находил. Ему бы попытаться понять, в чем тут дело, где коренится причина отказа умственных способностей, на которые он привык полагаться и которые до той поры не подводили, но нет. Голос напомнил об опасности и смолк, а сигнал так и не был воспринят разумом, как нечто сугубо серьезное. Мало ли, какие в пути встречаются трудности, на то он и считается опытным путешественником, чтобы находить некий выход из трудного положения, зная, что риска в полной мере все равно никогда не избежать.
Отдохнув немного после тяжелой дороги из Москвы, они отправились по Волнушке на север, туда, где она через несколько километров вливалась в Волгу. Там можно было устроить лагерь и даже остановиться на дневку. Грудь после удара о землю болела достаточно сильно, там даже прощупывался вздувшийся на ребре желвак, и все же Михаил мог отвлекать себя делами от боли. Следующий день они провели на месте. Боль в груди беспокоила меньше, просторы на Волге звали к себе, и еще раз переночевав, они третьего мая продолжили путь. Погода была ветреная, и Михаил вооружил байдарку парусами. На выходе из Нерльского залива стало ясно, что с норд-веста дует слишком сильно, но это был попутный ветер, и потому жаль было убирать или уменьшать парусность. Покуда они шли за цепью островов, отделявших от них основной Волжский плес, было еще ничего, но когда они выскочили на него, обнаружилось, что по нему гуляет уже довольно высокая и, главное, крутая волна. В таких условиях на фордевинде и бакштаге байдарка слушалась руля из рук вон плохо, стремясь привестись к ветру и подставить борт волне. После нескольких невероятно трудных возвращений на фордевинд, особо жестокий шквал сильно накренил снова оказавшуюся бортом к волне байдарку. Михаил кинулся, несколько мог, корпусом в противоположную сторону, но тут Ньюта решила подвинуться к подветренному борту, и судно легло парусами на воду, и все они – Михаил, обе собаки и Марина оказались в воде рядом с плавающей уже килем вверх байдаркой. Катастрофа, которая уже буквально десятки лет ходила рядом с ними, наконец, произошла метрах в трехста от левого берега и более чем в километре от правого. Память Михаила зафиксировала переворот в мельчайших подробностях – как он потравил во время шквала шкоты грота и стакселя, чтобы ослабить ветровое давление, в то же время изо всех сил выжимая ногой правую педаль управления рулем. Бешено полощущиеся паруса все равно забирали слишком много ветра, и тут Ньюта сместилась влево, и он понял, что уже ничего не сможет поправить.
