Она подразумевала, что во главе любого направления должно стоять одно лицо – все равно – с заслуженным или дутым авторитетом, но одно. От его оценки (или от оценок его клевретов) зависело не только одобрение или неодобрение реализации какого-либо нового проекта, но даже и возможность публикации в научной и технической прессе идеи любого рода под предлогом наличия в ней сведений закрытого характера. Но и патентовать идеи было слишком тяжело. Немногие были согласны пройти весь крестный путь советского изобретателя к официальному признанию. Руководство страны душило творческую инициативу масс с весьма дальновидным прицелом: чем меньше будет разных изобретателей и инициаторов, тем меньше произойдет изменений в жизни, тем прочнее будет существующая власть. Вот и превращалась коммунистическая идея в пустую маниловщину о постройке, как говорилось у Гоголя, «дома с таким бельведером, чтобы Москву было видно» В результате, разумеется, ни дома с бельведером, ни вида на Москву. Короче, ему приходилось создавать лингвистическое обеспечение главным образом для воздушных замков, а для конкретного дела – почти нет. К тому же он постоянно должен был встречаться с надуманными препятствиями в виде заранее принятых и далеких от оптимума решений директивных органов, с которыми Михаил был в принципе не согласен. И хотя он занимался своим официальным делом исключительно для заработка, а не по призванию, ему почему-то было не все равно, делать ли дрянь, раз к этому обязывают, или делать лучше, как обязывали его собственные умственные способности и нежелание проституировать их, но в условиях постоянной конфронтации с теми, кто считал, что с сильными, тем более с начальниками, лучше не воевать – все равно победа будет за ними, он был обречен на нелегкую жизнь. Однако, к собственному удивлению, Михаил обнаружил, что он почти всегда побеждал в итоге, хотя промежуточных поражений избежать, конечно, не удавалось. И его ни разу не заставили делать так, как он не хотел. Заведомо плохие и ущербные варианты в конце концов действительно компрометировали себя – как он и предсказывал. Лучшие варианты, которые долго отвергались и опровергались теми, у кого беспринципность определялась прежде всего слабостью интеллекта, с большими опозданиями принимались, особенно если обнаруживалось, что так как раз и делали за границей. Таковы были обстоятельства, таково было его везение в прямом и переносном смысле этого слова. Карьера заботила Михаила довольно слабо. Он достаточно быстро поднялся на первые ступени иерархии. Там было заметно более хлопотно, но зато какое – никакое начальственное положение позволяло проталкивать собственные решения. Выше, чем заведовать лабораторией или отделом, Михаил совсем не стремился. Дальше начиналась номенклатура с обязательной партийностью и потерей собственного лица. Свое место он занимал без расталкивания конкурентов локтями. Чтобы подняться выше, надо было как-то по-особенному шустрить, интриговать, по меньшей мере льстить и заискивать. К тому же кроме партийности там, как правило, требовалась еще и ученая степень. Михаил проигнорировал и то и другое. Он достаточно хорошо изучил биографии многих типичных кандидатов и докторов, попадавших в его поле зрения, чтобы разобраться в том, за что, как правило, даются ученые степени и звания, служившие неким официально-номинальным свидетельством высокого уровня профессиональной пригодности. Выдвигать собственные оригинальные идеи соискателю степени было не обязательно, часто даже именно нежелательно, чтобы не сердить научного руководителя, в руках и воле которого была судьба диссертанта. К научному прогрессу все это имело очень слабое отношение. Кончено, претендентам на ученую степень не возбранялось знакомиться с литературой по специальности и развивать какие-то идеи – но! Но обязательно при условии, что отправные идеи задал шеф или что эти идеи не выходят за пределы взглядов шефа и одобряются им.
