Стандарт поведения соискателя ученой степени, приводящего к успеху в восьмидесяти, а то и девяноста процентов случаев, был вполне однозначен, несмотря на то, что официально таковой не существовал. Его неукоснительное соблюдение было гораздо важней для защиты диссертации, чем внесение диссертантом оригинального и ценного вклада в науку. Формально инструкции ВАК¢а требовали такого вклада, но откуда его было взять такой уйме посредственностей, которые жаждали получения степени из корыстных побуждений – ведь зарплата и оплачиваемый отпуск у обладателя кандидатской и докторской степени, могли быть соответственно в полтора – два раза большие, чем у человека без степени в той же должности, даже если не принимать во внимание, что для человека со степенью открывались и куда большие перспективы в дальнейшей служебной карьере. А всего-то и требовалось поддерживать нужные отношения со всеми лицами, от которых зависела положительная оценка диссертации и ее утверждение в ВАК¢е. Кроме научного руководителя в этот круг лиц входили официальные научные оппоненты, председатели ученых советов, в которых предполагалась защита или от которых надо получить отзыв от «оппонирующей организации» и целая куча авторитетных в той или иной мере специалистов, которым полагалось рассылать на отзыв автореферат диссертации и от которых ждали получения положительного отзыва. Со всеми этими лицами полагалось обращаться исключительно подобострастно, подчеркивая их выдающуюся роль в науке и важность их идей для решения проблемы, которой занимался диссертант, им надо было оказывать те или иные услуги и льстить, льстить, льстить и льстить – если научный руководитель не был столь значен в официальной науке, что мог одним своим именем и положением прокладывать путь для соискателя, как могучий ледокол прокладывает проводимому судну широкий канал во льдах – только тогда можно было умерить лесть. Но ведь далеко не у каждого соискателя имелся такой всемогущий шеф. От одной мысли обо всем этом Михаил чувствовал в себе непреодолимое отвращение к процедуре, уготованной каждому диссертанту. Разумеется, он знал, что некоторым везет и они попадают в руки людей, действительно заботящихся о прогрессе любимой науки и малочувствительных к лести, но это были скорее исключения из правил, нежели норма, а на поприще Михаила таких благожелательных и добросовестных лиц, которые занимали бы господствующие научные высоты, не наблюдалось. В большинстве они были чванливы, завистливы и далеко не так даровиты, как изо всех сил старались показать, а из-за этого они боялись пропустить мимо себя заведомо более способных из опасения, что те со временем потеснят или сгонят их с насиженных хлебных должностей. Нередко талантливому диссертанту выгоднее было придуриваться, нежели представлять свой интеллект в полном блеске, чтобы не вызвать резкой реакции отторжения своей работы со стороны признанных «научных светил». Как ни верти, но и таланту, и бездари лучше было не нарушать негласного канона, установленного монополистами – посредственностями, опиравшимися на посредственности. Михаил не желал ни придуриваться, ни льстить, следовательно, шансов на успех в защите диссертации у него не было. Он смирился с тем, что повышенная зарплата и увеличенный отпуск (ах, как он был желателен!) – это не для него. Впоследствии он ни разу не пожалел о своем выборе в пользу скромного достоинства и сохранения возможности оставаться именно самим собой, ничего не раздувая из своих достижений, точно так же, как и не умаляя их. Пребывать в состоянии равенства самому себе значило в его представлении больше, чем что-то иное. Это не мешало самоутверждаться, делая что-то стоящее в собственных глазах, двигаясь к желанной цели в меру способностей и сил. Михаила забавляли люди, начинавшие уважать себя именно после того, как они прошли путь подобострастия и унижений – уважали как раз за то, что они его вполне результативно прошли и получили официальное подтверждение своей высшей научной квалификации, а также право свысока смотреть на таких убогих, которые даже степени получить не могут, а еще воображают, что умны.
