Существовала, правда, и совсем другая порода партийных дам, для которых партийная деятельность стала главным содержанием жизни. Они наводняли партийные аппараты, служа там, как правило, мелкими функционерами, инструктирующими секретарей низовых партийных организаций, ведущими партийные канцелярии в райкомах, горкомах, обкомах и удовлетворяющими сексуальные потребности более крупных функционеров, как тогда было принято говорить, «без отрыва от производства». Именно поэтому они нередко располагали недурной внешностью и впечатляющими формами, воздействие которых на нормальное мужское воображение, однако, заметно снижалось из-за их невольного пристрастия к тому не шибко эстетичному шаблону, который имел силу закона в закрытых номенклатурных ателье и парикмахерских, где эти дамы в обязательном порядке причесывались и одевались. Наверное, в постели с «милыми» с них вместе с пошитой в партийном стиле одеждой слетала и служебная озабоченность партийными поручениями, поскольку они оставались прежде всего обычными женщинами, несмотря на то, что в другое время они имели право распространять свои пристрастия в области моды и даже изобразительного искусства на подведомственных партийных и беспартийных женщин и мужчин. В целом они походили на жен номенклатурных работников по туалетам и экстерьеру, иногда уступая им, но и ничуть не реже превосходя их. За свои труды, помимо морального удовлетворения от возможности управлять низами, они имели виды на неплохие должности в государственных учреждениях, право на получение повышенной персональной пенсии и проведение отпуска в санаториях и домах отдыха, принадлежащих ЦК КПСС, ЦК компартий союзных республик и обкомам КПСС, не говоря уже о прикреплении к закрытым продуктовым магазинам, закрытым же поликлиникам и о льготном получении квартир. Таким образом, они считали, что обеспечивали себя со всех сторон удачнее, чем большинство работающих женщин, и в значительной мере были правы, платить же обязаны были только принадлежностью к своему «избранному кругу», что тоже не без основания считали немалым достоинством своего положения и бытия.
Впрочем, Михаила их выгоды интересовали достаточно мало. Важнее было другое – то, что подразумевалось в строке из Роберта Бернса: «Полковника Леди и Джуди О¢Греди сестры по духу, а также по телу». В ней «Полковника Леди» ничего не стоило заменить на «партийную леди». В постели уже не разобрать, с какой идеологией в башке существует женщина, обходится ли вовсе без нее, если мужчина приводит ее к общему сексуальному знаменателю. Тогда и прическа, сделанная в закрытой партпарикмахерской, будет распущена и растрепана по прихоти секспартнера (не обязательно партсекретаря), жаждущего всяческой распущенности не только в части волос, упавших на голые плечи и грудь. А от одежды из партателье на женщине тогда и вовсе ничего не останется – разве что пикантные комбинации, кружевные пояски и черные чулки, привезенные любовником из загранкомандировки. Какие уж тут могут быть мысли об идеологии – проникнуть бы поскорее в подпартийную суть…
Михаил невольно рассмеялся над собой. От какой бы точки ни отправлялись его рассуждения, они раньше или позже, но все равно непременно приводили его к мыслям о женщинах и любви. Это и впрямь свидетельствовало о том, что внутренне он не изменился с молодых лет, что ментальность его сохранилась примерно в том же стиле, какой она была у героя его любимого анекдота: «Рядовой Иванов! О чем вы думаете при исполнении государственного гимна?» – «О бабах!» – «Как так?» – «А я всегда о них думаю».
Долгая разлука с женой только обостряла интерес к этой теме. Мысли подобного рода были настолько желанны и приятны, что они почти не покидали головы, да и гнать их от себя никак не хотелось. Михаил с трудом мог представить, как удавалось сдерживать себя добровольным пустынникам, отшельникам, особенно учитывая то, каким ударным воздействиям подвергалась их изнуренная постом и одиночеством психика. Аморальные соблазны испытывали их буквально на физическую прочность. Неужели они не возносили себя над ними, а лишь подавляли их в себе?
Заботясь о вступлении в Лучший и Вечный Мир, Божьи люди жертвовали самыми желанными из возможных обретений в этом мире, на грешной Земле. Неужели им виделось что-то лучшее? В это верилось очень мало. Человеческая фантазия более чем ограничена, и представить себе нечто, существенно превосходящее образы от действительности, люди не в состоянии. Искоренители порнографии во все века были обречены на поражение, ибо пытались уничтожить самое прекрасное и привлекательное из всего, что может впечатлить людей. В их-то собственной жизни бывало ли что-нибудь памятней тех образов и поступков, которые они силились запретить всем другим?
Чем, кроме ханжества, питался их психозный пафос?
