Но еще задолго до войны, в 1926 году, то есть в самом начале эпохи воцарения Сталина, о его грязных методах захвата высшей власти совершенно бесстрашно и очень точно рассказал в «Повести непогашенной Луны» еще один немецкий идеалист и советский гражданин – писатель Борис Андреевич Пильняк-Вогау.
Историю организованного Сталиным медицинского убийства Фрунзе на операционном столе Пильняк описал во всех подробностях. А то, что ни Сталин, ни Фрунзе не были названы своими именами, ничуть не скрывало факта, кто там кто. Сталин, никому не прощавший разоблачений своих мерзостей и преступлений и старавшийся сразу убрать таких разоблачителей (как, например, великого русского психиатра академика Бехтерева, который скоропостижно скончался через день после того как он поставил Сталину клинический диагноз – «паранойя»), в отношении Пильняка все-таки помедлил. Тот был уничтожен не в том же 1926, а в 1941 г вместе с другими политическими заключенными перед захватом немцами города Орла. Пожалуй, со времен протопопа Аввакума в России не было более смелого писателя. Он сжег за собой мосты, и Сталин не имел возможности спрятаться за какой-то иной повод, кроме явной личной мести. Оттого-то он и медлил с окончательной расправой столько лет над человеком, в чьей крови еще не было токсинов страха, с помощью которого Сталин, как, впрочем, и Гитлер, управлял своими подданными.
Гитлер оказался менее удачливым, чем Сталин – явно потому, что развязанный им террор был менее оголтелым и менее масштабным, чем сталинский. Гитлер меньше прожил, к тому же покончил с собой, а это – прямое свидетельство того, что он не дотягивал до роли абсолютного самодержца. Настоящий, полноценный самодержец избегает покушений и бережет свою жизнь так, что ухитряется спокойно помереть в своей постели от старости и болезни.
Сталину это почти удалось. Правда, он умер на полу рядом со своей постелью. Но конец его выглядел жалким не только из-за этого.
Из-за страха и недоверия к своему окружению он существовал в таком одиночестве, что ему даже не от кого было получить медицинскую помощь. Медиков, которых ему «подсовывали» соратники, он боялся (впрочем, и медики боялись такого пациента ничуть не меньше – и вовсе не зря, о чем прямо свидетельствовало «дело врачей»). Боясь «медицинского» заговора против себя, Сталин помог реализации другого заговорщического плана. Ему помогли сдохнуть побыстрее за счет неоказания медицинской помощи, когда она была совершенно необходима. В общем, он не намного обошел Гитлера. Вслед из смертью каждого из них рухнули здания, которые они возвели на почве всеобщего страха перед собой (и любви, воспитанной этим страхом) в атмосфере обязательного преклонения перед своей гениальностью. Ни Тысячелетний Рейх Гитлера, ни Мировая коммунистическая империя Сталина не осуществилась. Послевоенные немцы под водительством западных стран-победительниц выкорчевали даже фундамент имперского здания Гитлера. В СССР послесталинской эпохи сталинский фундамент «лагеря мира и социализма» трогать не собирались. Токсины смирения перед террористической властью продолжали разлагающе действовать на волю и ум людей, отучая их от инициативы и желания жить своей жизнью, как они хотели бы сами по себе. «Дух старого коменданта», как говорил в своем рассказе «В исправительной колонии» Франц Кафка, продолжал жить и угрожал возвращением. Безропотное подчинение вошло в привычку. Неспособность и нежелание самим управлять собой вызывало у многих советских верноподданных (патриотов! – как они считали) размягчение в памяти того образа прошлого, которого прежде они сами смертельно боялись, и они, уже не опасаясь преследований со стороны новой власти, с нежностью говорили: «Тогда, при НЕМ, у нас все было!», «При НЕМ был ПОРЯДОК», хотя на самом деле их заставляли за тяжкий труд довольствоваться скудной пайкой, житьем в коммуналках, общежитиях и бараках, а пресловутый ПОРЯДОК представлял собой абсолютный произвол. Правдой из этих ностальгических воспоминаний о сталинских временах было лишь то, что можно было прожить, не доискиваясь до смысла СОБСТВЕННОЙ жизни, зная лишь свое место «винтика» в грандиозной машине вождя. Многие, очень многие со скорбью созерцали крушение своего собственного позора и любимых иллюзий, внушенных сталинской пропагандой. Никакие другие мысли, кроме этих воспоминаний, не согревали их душу желанным теплом. Ничто, кроме ценностей Великой Империи, их больше не воодушевляло…
Проснувшись уже утром при свете, Михаил долго лежал, вспоминая ход своих мыслей и удивляясь, как начав с обдумывания различий между жителями двух российских столиц, перешел на различия между русскими и немцами, а оттуда перемахнул к истории Третьего Рейха, возникновению Гитлеровской идеологии, к анализу причин развязывания Второй Мировой войны и итогов несостоявшегося исхода немцев на Восток, в Тибет, на личности двух главных виновников Мировой войны – Гитлера и Сталина.
