Тем временем Вера Федоровна гуляла по солнечным улицам города Северска. Краткий визит генерал-губернатора много способствовал его благоустройству. Пахло свежей краской. Заборы и фасады домов на первой линии были выкрашены в предписанный желтый и зеленый цвета попеременно, отчего улица напоминала характерную коробку киевского монпансье «бонжурка». Два татарина тащили вдаль тележку со старьем, оглашая окрестности призывным кличем «старье берем». Ветерок трепал голые веточки лип, высаженных вдоль Преображенской улицы в два радующих глаз ряда.
Жизнь кипела в городе Северске утром в субботу. Вот прошел благообразный мужчина средних лет в английском котелке, помахивая тростью, проехали две-три рессорных коляски и следом ломовой извозчик, перевозя двустворчатый шкаф чудовищных размеров. Тот каким-то чудом, божьей помощью и хитрой системой ремней торжествовал над земным притяжением и не падал на мостовую. Приказчик у лавки, лузгая семечки, проводил его взглядом, но тут же переключился на двух гимназисток в светло-синих сатиновых платьицах. Те заметили, заторопились, хихикая. Вера притормозила, глядя на их гимназические платья, и вот уже мальчишка-газетчик бежит навстречу, размахивает «Северским вестником» и выкрикивает, разумеется, о страшном убийстве на вокзале.
Его Вера придержала, сунула пять копеек и пробежала глазами статью на первой полосе. Интересовало ее только одно – кому же поручено дело несчастного офицера-убийцы Семенова.
Ближайшего дворника она нашла на углу – здоровый сутулый мужик прислонился к афишной тумбе, оторвал край плаката и завертывал в него табачок. Там значилось: «Только два дня проездом в Северске маг, волшебный и индийский факир Николо Франчелли». Маг и волшебник в черном цилиндре и кровавого цвета бабочке укоризненно смотрел, как дворник толстыми, поросшими черным волосом пальцами проворно сворачивает цигарку. Железные легкие у человека, мог бы хоть газету для этого употребить, а не курить бумагу с краской.
– А что, отец, где у вас в городе сыскная часть? – спросила Вера, поравнявшись с дворником.
– Это какая сыскная? – равнодушно спросил дворник, облизывая афишную бумажку.
– Эта такая, где следователь Ремезов.
– Платон Сергеевич? – дворник чиркнул спичкой, привычно прикрыл огонек ладонью от весеннего ветерка, гуляющего по Преображенской. Окутался густым дымом, что твой дьявол со старинной гравюры. – Дык на Вшивой горке. По Преображенской, стало быть, а потом все правее забирайте, потом по Целебеевской и сверните на Бунинскую. Да только вам туда зачем? Негодное место.
– Нужда есть, значит.
– Ну тогда вы, барыня, возьмите извозчика, что ноги бить. Он вас мигом свезет.
– Ничего, отец, наши ножки с побежкой, а ручки с подхватом, – сказала Вера. – Будь здоров, не кашляй.
Она сунула ему двугривенный – дворник глухо уронил: «Благодарствую».
Вера любила пройтись, потому что она ногами думала. Буквально вышагивала идеи, выбраживала их. Она и цедила поток внешних впечатлений – холодный ветер с реки Шуйцы, щебет воробьев, грохот пролетки по мостовой, ругань мастеровых у подвальчика распивочной, высокое перистое облако, перечеркнувшее сатиновое небо как жемчужное крыло архангела, – все это собиралось в копилку, звенело и звякало и соединялось в узоры, как осколки калейдоскопа.
Нет ничего лучше, чем хорошая прогулка, особенно когда надо уложить в голове разные соображения. Тем более, это было необходимо, когда она делала первый ход, вступала в новое неизведанное пространство: о, Вера хорошо помнила вчерашнее чувство – будто холодные иголки кололи руки, проходили под кожей, они были будто карамельными и таяли, оставляя легкое ощущение сладости. И тления.
Со вчерашнего дня она вступила на поле новой смерти и везде примечала ее знаки – в вывесках, в пляске воробьев в лужах, в солнце, сверкающем на мокрых булыжниках. Милосердная гостья и безжалостный грабитель, она приходит ко всем, а Вера идет по ее следу.
Как ученый и исследователь предсмертных ритуалов она видела много уходов из жизни – мирных и тихих, где родные и близкие провожают человека и тот уходит, легко ступая по воздушным ступеням, как сказал бы поэт Бальмонт, и тяжелых, когда человек цепляется за существование и все его естество вопит, отказываясь принять приход смерти.
В смерти Оли Мещерской не было легкости. Там были отчаяние, обреченность и что-то еще сверх того, дьявольская неуловимая доля. Вот за ней Вера и кралась по следу – в отличных итальянских сапогах, кстати. На заказ сшитых в Милане.
Она отмахала два квартала, потом притомилась, вскочила на подножку конки и поехала, одной ногой болтая в воздухе. Кондуктору, который к ней сунулся с замечанием, Вера бросила в два раза больше за проезд, и тот отвязался. А уж до замечаний публики ей и дела не было – она занята. Она ловила мысли, как парус ловит ветер: взгляд ее блуждал по лицам и домам, пока не налетел на еще одну юницу, которая, развернувшись вполоборота, смотрела на нее во все глаза. На лице ее читался восторг. Опять гимназистка. Ну да, конечно, она же ищет знаки, но не такие же очевидные.
