– Не боитесь, Платон Сергеевич, я вас не отравлю.
Ересь какая-то. Травки. Что за чушь? Разумеется, не отравит – кто б додумался травить следователя посреди присутствия.
Ремезов пробормотал, что вовсе и не боится, и пригубил. Пахло чаем и слегка какими-то незнакомыми цветами. Вкус был своеобразный – томно-болотный, как бы определил Ремезов. Он поймал один из цукатов, раскусил и закашлялся. Горечь обожгла рот.
– Гадость какая! – Он сплюнул в платок и выбросил. Что за мерзость! И с чего он позволил хозяйничать здесь этой…
Он с изумлением понял, что боль в висках растворилась. Ясно стало в голове, прозрачно и светло, как в деревенской избе на Чистый четверг. И в носу посвежело и грудь уж не давит. В глазах аж защипало. Следователь распрямился, вдохнул полной грудью и еще раз взглянул на гостью глазами, омытыми неожиданной слезой благодарности. Которую, впрочем, он тут же смахнул двумя пальцами от переносицы, потому как не велит «Инструкция чинам сыскных отделений» слезы лить при посетителях.
– Ну что, легче вам, Платон Сергеевич?
– Значительно. – Следователь наконец смог разглядеть посетительницу. Ну никак он не мог угадать, что ее привело к нему. – Что это?
Он кивнул на стакан. Внутри у него все как-то даже искрилось, как после шампанского. Посетительница сразу сделалась ему симпатична, он закинул бутерброд с хамсой в ящик стола и приготовился внимать.
– Это сушеный помет игуаны и печень ягуара… шутка, шутка. – Вера Федоровна замахала шляпкой, глядя, как следователь побагровел. – Это гелиотроп элегантум и цеструм чилийский. Отменное средство южноамериканских туземцев. Помогает при болезнях дыхания и оказывает общеукрепляющее действие. У вас же это ваше недомогание каждый раз в это время?
Ремезов кивнул. Он, признаться, растерялся – с подобным поведением ему еще не приходилось сталкиваться. Вера Федоровна была одета респектабельно, даже богато – глаз у Ремезова был наметан, он оценил и удобный крой дорожного платья, которое совсем не стесняло движений, и вышивку на рубашке, и высокие ботинки со шнуровкой. Но слишком уж сверкали серые глаза, и двигалась она так, словно привыкла совсем к другой одежде. В движениях резка, в поступках быстра и самостоятельна. И не замужем – кольца на пальце нет. Стало быть, с кем-то прибыла в город.
– Так вот, это у вас сенная лихорадка, она же лихоманка, как в народе говорят, – продолжала Вера Федоровна. Голос у нее был низкий, бархатистый. Богатый голос. – Неужто вам не говорили? Цветет тут какой-нибудь цветок, который вы не выносите.
– Да я весь этот город не выношу… – Следователь вздохнул. – Верите, я всех наших эскулапов обошел! У самого Малютина был! В Киев ездил! Все руками разводят – нет, мол, причин, здоров как бык. А что до лихорадки – сказали на улицу не выходить, дышать через платок. Как будто я могу, как барышня, с платком по городу бегать. Надо мной весь Северск потешаться будет. Так что сердечно вам благодарен, вот от всего сердца благодарен за такую микстуру, Вера Федоровна.
– Я вам оставлю отвар, пейте утром по две ложки, – улыбнулась Вера.
Ремезов обрадовался как ребенок – шутка ли, пять лет мучается, как прибыл в Северск. И только вот госпожа Остроумова его избавила от этой напасти. Так что он готов, готов от всего сердца помочь ей в ее деле, если это будет в его силах.
– По правде сказать, у меня несколько необычная просьба. – Вера задумчиво вертела в руках небольшую книжечку в зеленом сафьяновом переплете. – Касательно вчерашнего убийства на вокзале. Нельзя ли мне взглянуть на тело погибшей?
– Так… – Ремезов растерялся еще больше. И чтобы потянуть паузу, вытянул портсигар, достал папироску. Вера бросила быстрый взгляд на него, и на мгновение следователю показалось, что она тянется попросить у него папироску, но он тут же отмел эту мысль. Кажется, она не из таких. А из каких? Что за птица залетела в прокуренную комнатушку сыскного отделения города Северска, где уже пятый год томится Платон Ремезов, усланный в этот заштатный Можай за слишком длинный язык и собственное мнение, расходящееся с начальственным?
– А чем, собственно, вызван такой необычный интерес?
Вера сжала книжечку и подалась вперед. На лице ее вдруг проступило выражение хищное и до того причудливое, что Ремезова мороз пробил.
– Понимаете, я ученая, – сказала она. – Я антрополог.
– А чем, простите, занимаются антропологи? – Ремезов окутался дымом, резкий вкус табака немного отрезвил его.
– Изучают быт и верования разных народов, туземных чаще всего. Но я занимаюсь антропологией смерти.
Ремезов закашлялся. И снова его накрыло то необычное, искрящееся чувство, и к нему примешивается страх – как будто с ледяной горы вниз следователь летит, а гора высокая, выше тех, что на льду Шуйцы на святки сколачивают и елками обсаживают. Далеко лететь, конца не видно.
– Однако выбрали вы себе занятие… – выдохнул он. – Где же такому учат?
– Положим, в Оксфорде. Так вот, так уж вышло, что я была свидетелем вчерашней трагедии на вокзале. Когда застрелили Олю Мещерскую.
