Гимназистик в руках у городового выпучил глаза, но тут же обмяк, потому что его тряхнули так, что зубы клацнули.
– Долго ты еще, Шеншин, будешь барагозить? – спросил городовой сурово, и гимназист забормотал, что прямо вот сейчас полностью все осознал и прекратил.
– То-то же!
– Дай ты ему метлу, пусть хоть вход почистит, а то ж засрано все, – посоветовал чиновник. – Извините, мадам, за выражения, тут у нас полиция, не Смольный.
Вера махнула платочком, показывая, что в силах пережить такие слова, и чиновник указал ей в сторону облупленной синей двери. Дело обычное – в таких городках сыскная и полицейская части располагаются вместе, в одном здании, для экономии места и средств. По узкому темному коридору она добралась до комнатки, которую грустно освещало солнце сквозь пыльное окошко размером с газетный лист и два тусклых газовых рожка на стене.
Старший следователь Платон Сергеич Ремезов был в цивильном, удручен и порядочно небрит. Левой рукой он чесал щеку, поросшую жесткой черной щетиной, а в правой держал бутерброд с черным хлебом и тремя крохотными рыбками, каких на Черноморском побережье именуют хамсой. Вера вошла в тот момент, когда он отправлял их в рот – как ненасытный Полифем спутников неугомонного царя Итаки.
При появлении Веры он поперхнулся, торопливо отхлебнул чай. Отвернул голову, утерся, тяжело выдохнул.
– Простите великодушно, госпожа…
– Остроумова. Вера Федоровна. Я проездом в Северске.
– Не ждал визита дамы. Чем обязан? – следователь окинул ее быстрым взглядом человека, привыкшего составлять словесные портреты.
Вера Федоровна Остроумова, роста выше среднего, волосы темные, глаза серые, лицо скорее округлое, подвижное, нос прямой, средних размеров. Сложена… хм… весьма пропорционально в нужных местах. Корсета на гостье он не заметил. Приезжая. Сразу видно.
Одета в темно-зеленый дорожный английский жакет, юбка прямая того же цвета, коротковата – до щиколоток, а в руках смелая для Северска крохотная шляпка с вуалеткой и небольшой матерчатый саквояж, много повидавший, но еще крепкий. Мещанка или обедневшая дворянка… подумал было Ремезов, но белоснежная рубашка со сложной вышивкой и высоким воротом его сбила с толку. Дорогая рубашка. А вот руки при этом у госпожи Остроумовой не барские – длинные сильные пальцы, неухоженные ногти, темная грубоватая кожа.
На лице тоже загар – в прошлом сильный, но уже постепенно уходящий. Черт знает что такое. Учительница, из благородных?
Дама держалась спокойно. Уверенно, уточнил Платон Сергеич, и это как раз и сбивало тонкое чутье следователя. Обычно к нему люди приходили в расстроенных чувствах, а тут совершенная безмятежность – словно они в гостиной разговор ведут за чашкой чая или на гулянии в городском саду встретились.
У Ремезова не слишком варила голова и, признаться, во рту с самого утра маковой росинки не было. В нос как ваты шомполом набили, а грудь тисками сдавило. Сегодня, когда он в присутствие прибыл, вид у него был такой, что сослуживцы сначала потешались – где, дескать, Платон Сергеевич вчера так накеросинился, а потом начали его отправлять домой. Сердобольный Епифанцев собрался уже позвать доктора Рагина, но тут Ремезов замахал руками – мол, он еще живой, а Рагин только трупы и горазд резать.
Самое обидное, что Платон Сергеевич и капли в рот не брал, уж лет пять как, но вот обычно в мае такое на него накатывало – и до середины июня следователь маялся, как невинная душа в аду.
– Так чем обязан? – не слишком любезно повторил он. Бутерброд с хамсой манил. А еще сильнее – кушетка в соседней комнате, куда Ремезов планировал переместиться, как только разберется с бумагами. И тут вот такое явление со шляпкой.
Не баловали его дамы визитами. Он опустил голову к бумагам, заскрипел пером, давая понять, что занят.
Хамса пахла резко, свежо, в голове шумело, будто к порогу комнаты подступало Черное море. Как там у Тютчева? «И море, и буря качали мой челн», «Сады-лавиринфы»… Чушь какая, какие еще лавиринфы, откуда это вообще…
Вера посмотрела на него с сочувствием, взяла стул у стены и переставила к столу. Следователь поднял глаза. Заинтересовался. Стул этот был железный и весил пуда два, отлит давно, в честь юбилея прошлого городничего – так сказать, оригинальный подарок местного купечества, – и всегда служил предметом шуток для Ремезова. Неприятным просителям он всегда предлагал подвинуть стульчик ближе и присаживаться.
– Гляжу, плохо вам?
Она перегнулась, взяла стакан с недопитым чаем – следователь дернулся, но в висках так заломило, что он аж прилег грудью на стол.
– Погодите немного…
В голове стучало и ломило, стена, оклеенная полосатыми зелеными обоями, пошла белыми пятнами, Ремезов порывисто задышал. Помру вот на работе, подумалось ему. И хамсы даже не поем. Еще и чай унесли. Тоска.
Дама меж тем вышла, а затем вернулась.
– Пейте. До дна.
Ремезов сосредоточил взгляд. В стакане кружилась мутная быстрая взвесь бледных чаинок, между которыми медленно вращались сухие ломкие кусочки чего-то, что следователь определил как цукаты. Пахло чаем и еще каким-то перечным, нездешним запахом.
