Вера мысленно плюнула и соскочила. Ловко увернулась от пролетевшей коляски, ответно послала по матушке извозчика, который приложил ее крепким словцом, и пошла по тротуару.
Итак, дневник, который она вчера подобрала, принадлежал Оле Мещерской. Как она и сказала Вене вчера – дочке местного банкира, а следовательно, девушке обеспеченной и избалованной, шестнадцати лет, ученице Первой городской гимназии, прозванной Немигайловской по причине того, что лет двадцать назад предыдущий губернатор, генерал-майор от инфантерии Яков Борисович Немигайло, пожертвовал изрядную сумму на ее строительство.
Предвыпускной класс.
Сейчас Оля лежала на съезжей и, вероятно, равнодушный полицейский врач, мучаясь изжогой, рассуждал о бренности человеческой жизни, глядя на ее белое обескровленное лицо.
Убийца ее был пойман с поличным. Он не отпирался и не сопротивлялся.
Из дневника – до крайности откровенного – было очевидно, что Оля вела беспорядочную жизнь и была в отношениях со многими юношами и мужчинами. И несчастный Семенов, которому она заморочила голову, был ее последним кавалером. Но вот отчего она решила дать ему этот дневник? И почему он ее застрелил – взрослый же мужчина, военный, не экзальтированный поэт-символист?
Все было слишком театрально, слишком напоказ.
Вера завернула на Бунинскую и оказалась на Вшивой горке. Сразу стало понятно, отчего это место носило такое название.
Северск, как и древняя первопрестольная столица наша Москва, Рим или же Константинополь, тоже стоял на некотором количестве холмов. На одних располагались присутственные места, на другом – древний кремль, почти разобранный за ненадобностью и плотно застроенный коровниками и огородами, на следующем – дома купеческие и дворянские. А тут, стало быть, доходные дома, блошиный рынок-толкучка и прочие фавелы, как их привыкла определять Вера после своего бразильского путешествия. Трущобы.
На самой горке стояли доходные дома в четыре этажа, а вниз спускался широкий овраг, покатые склоны которого густо облепили домишки, хибары, шалаши и прочие укрывища, какие никакой человек и жильем-то не назовет. На крышах этих убогих хижин еще кое-где лежал снег.
И все это роилось и шевелилось, человеческие существа, как приснопамятные гоголевские мухи, топтались по всему этому многострадальному пространству, рождая в столкновениях все многообразие человеческих отношений. Вдали сверкала лента реки Шуйцы.
От Вшивой горки пахнуло такой смесью земных ароматов, да еще и сверх того отчаянием и безысходностью, что Вера на миг задохнулась. Отвернулась – почти с усилием – и двинулась к участку. Понятно, отчего полицейские тут располагаются: руку протяни – и вот он, предмет их занятий. Наверное, прямо к порогу волны моря человеческого сыскные дела прибивают.
Уголовная часть на Вшивой горке располагалась в старинном купеческом доме, еще времен екатерининских, в три этажа. Сюда тоже дотянулась благоустроительная длань городского головы, потому деревянный фасад сверкал каплями свежей, еще не совсем застывшей зеленой краски, у входа лежала куча песку и щебня, а мостовая была разворочена. В самом ее нутре, копаясь в каменном крошеве, хмурый мастеровой стучал железным молотком по камням.
Рядом остановился округлый, похожий на жизнерадостного колорадского жучка, господин. Несмотря на ранний час, он был уже подшофе, а может быть, только закончил ночные возлияния и, наоборот, уже успел слегка протрезветь. Щеки его розовели, взгляд был романтически устремлен в туманную даль. Господину хотелось пообщаться.
– А что, брат, сильно похорошел наш Северск при нынешнем голове-то? – обратился он к мастеровому, поглаживая атласное брюшко полосатого жилета.
Тот оперся на молот, поднял хмурый взгляд.
– Да какой, етить, похорошел? Кучу песка вона видите? Там лужа была – в прошлом годе цельная свинья утонула. Богомольцы к ней ходили, к луже-то. Местночтимая лужа была. А как губернатор приехал – лужу и засыпали. Вот и все, матерь его, благоустройство.
Господина как ветром сдуло.
– Уголовная здесь? – коротко спросила Вера, чтя трудовую скорбь по легендарной луже.
Мастеровой неопределенно махнул рукой, и Вера ловко пробежала по доскам, проложенным поперек канав. Маневр городского головы был очевиден: чтобы облагородить Вшивую горку, требовались силы нечеловеческие, и потому он просто перерыл все в округе, чтобы затруднить губернаторские перемещения в заданном направлении и заодно продемонстрировать рвение к благоустройству. Голова был голова, что уж говорить.
Вера прошла сквозь скрипящие сени, миновала городового, который тряс за шиворот какого-то тщедушного гимназиста, и встала посреди зала.
– Где я могу найти господина Ремезова? Из сыскного.
– А вы по какому к нему делу? – поднял глаза ближний чиновник за столом в вольготно расстегнутом кителе защитного цвета. Он макнул стальное перо в пузатую мальцевскую чернильницу прессованного стекла и флегматично ожидал ответа.
– Касательно вчерашнего убийства. – Вера вспомнила, что она барыня, и несколько картинно приложила платок к носу. – На вокзале. Имею новые свидетельства и показания.
