– Я считала, что любовь способна заполнить все пропасти между нами.
– Прошу тебя, будь рассудительней и постарайся понять меня. Я художник и жажду свободы. Мое искусство не терпит никаких оков. А ты…
– Не надо философствовать, Женя, – перебила она его, – все гораздо проще: тебе захотелось попробовать любовь с брюнеткой – не больше и не меньше. Ты попробовал, и тебе оказалось достаточно.
– Скажем, что я решил, будто и тебе захотелось попробовать любовь с блондином.
– Мне никогда не приходило в голову, что ты смотришь на любовь как на эксперимент.
– Лейла! Вопрос…
– Хватит! Я не хочу больше слушать!
На улице она начала рыдать, – мир для нее таял в кромешной тьме.
Люда заметила ее состояние и попыталась разговорить и утешить.
– Я уверена, что ты страдаешь от любовной тоски, – замечала она с улыбкой, но Лейла молчала. Если бы Женя не изменил ей, она рассказала бы о нем Людмиле. Но его измена с каждым мгновением все больше превращала ее любовь в обыкновенный грех, и эта мысль ядом отравляла сознание.
Интересно, если бы она осталась там, под наблюдением отца, вела бы она себя так же свободно? Или расстояние, разделяющее их, придало ей смелости? И неужели она действительно боится? Тогда почему не заявит открыто о своей свободе, как утверждает Рашид? И неужели Рашид верит в то, что говорит, или просто не желает признавать свободу за ней, отказавшей ему?
Может быть, не повстречай она Люду, эти вопросы не встали бы перед Лейлой с такой остротой. Люда была свободна не только от общественных условностей, но в первую очередь – от внутреннего конфликта.
Но однажды Людмила поставила Лейлу на грань признания. Люда не поверила в то, что Лейла никогда не была в постели с мужчиной.
– Не говори мне, что ты никогда не была влюблена, это неправда, – сказала она с явным недоверием.
– Была, – ответила Лейла и решила сообщить соседке половину правды, но не всю целиком.
– И вы встречались? – спросила Люда. Лейла кивнула в знак согласия.
– И не спали вместе? – спросила вновь Людмила с нескрываемым удивлением, и Лейла отрицательно покачала головой, затем перешла на рассуждения о платонической любви, ожидая, что соседка засомневается в ее словах. Но ее удивила реакция Люды, взглянувшей полными удивления глазами:
– Ты говоришь правду? Влюбленные не спят друг с другом до свадьбы?
– Да, девушке не простят, если она в брачную ночь не окажется девственницей.
– И даже если она спала до этого с будущим мужем?
– Да как она может гарантировать, что он станет ее мужем?
– А почему нет?
– Есть много моментов и деталей, которые трудно объяснить, а тебе трудно их понять. Короче, все, что я могу сказать, – секс до брака у нас запрещен.
– Ну ладно, тогда объясни мне, потому что я действительно хочу понять: а как люди обходятся до брака? – спросила соседка со смехом.
– Ждут, пока не поженятся, – ответила ей Лейла, тоже смеясь.
– Несчастные! Я не представляю, как человек может жить в таких строгих условиях. Вот ты, например, как к этому относишься?
– Нормально. Меня это не волнует.
– Но неужели…
– Я не думаю об этом. Мне приходится думать о многих других вещах.
Людмила не ответила, но продолжала удивленно смотреть на нее.
Шагая по улице, Лейла улыбнулась, вспомнив тот разговор с Людой. Но тут же на память пришла фраза, от которой улыбка слетела с ее лица: «Так я и росла, тихо и молча ненавидя мать». И Лейла вновь содрогнулась всем существом.
Было холодно и сухо. На Лейле было легкое пальто, и она проскользнула в магазин одежды в надежде спрятаться от холода, пока не подъедет автобус. Она немного походила по магазину и, подойдя к большому зеркалу, вдруг увидела смотрящее на нее лицо отца. Увидела таким, каким видела часто, – с тем же выражением глаз – ее глаз, – и непроизвольным движением бровей – ее бровей.
На этот раз ее сходство с отцом было настолько очевидным, что казалось, будто Лейла – его копия. Это открытие напугало ее до такой степени, что она поспешно отошла от зеркала и выскочила на улицу, не обращая внимания на холодный пронизывающий ветер.
Лейла шла по улице, и мучительная мысль жгла ее: она похожа на своего отца не только лицом, которое увидела в зеркале, но и множественностью лиц.
Эта мысль породила в ней другой страх: если она начнет исследовать собственные лица, не обнаружит ли она, как и в случае с отцом, что множественность лиц сделала ее человеком без лица?
Теперь она хорошо понимала это состояние и вглядывалась в него другим лицом. Не лицом втайне непокорной Лейлы, и не лицом Лейлы, внешне уважающей традиции, и не лицом Лейлы насмешливой и равнодушной, а лицом слабым, беспомощным и печальным. Это было лицо одиночества, смотревшее на все другие лица с негодованием, но не находившее в себе смелости уничтожить их.
