Шагая по улице и обдуваемая холодным ветром, она думала о том, что путь к свободе, которой она жаждала, лежит не только через выражение непокорности перед отцом, Рашидом и обществом, но в первую очередь – через бунт против самой себя и собственного многообразия лиц ради обретения одного лица, с ясными и четкими чертами, честно и открыто выражающего одну сущность.
Это долгий и тяжелый путь. И Лейла не знала, было ли решение, принятое после измены Жени, – никогда больше не сдаваться перед любовью и свободой – шагом на этом пути, или оно вело на другой – обратный – путь.
Она не знала. Но эта мысль неожиданно навела ее на другой вопрос, всплывший неизвестно из каких темных уголков души: интересно, а если бы на месте Жени был Андрей, он также изменил бы ей?
Сердце ее настойчиво отвергало эту мысль.
Искала ли она в Игоре и Жене Андрея? – спросила Лейла себя с удивлением. Искала ли она ту отвергнутую любовь и то счастье, которые однажды заставили землю возвыситься до небес, и небо – слиться с землей?
Лейла остановилась и взглядом, в котором внезапно вспыхнула давняя затаенная грусть, стала вглядываться в прохожих, не находя среди них Андрея.
В Москве Андрей ощущал на себе влияние случившегося развала, который сносил приехавшего, как и большинство народа, словно настоящее землетрясение.
Понемногу он начал понимать, что те преобразования, которые долгое время вызывали у него энтузиазм и заставили поверить в светлое будущее, были не более чем красивой иллюзией, заставлявшей его поворачиваться каждый день, как подсолнух, но – в сторону ложного света, ибо настоящее солнце закатывалось у него за спиной.
Действительность была слишком далекой от той, которая могла бы вызывать энтузиазм или оптимизм, тем более что сам Андрей скатывался к крайней нужде. Он больше не получал скудную зарплату, ему выдавали купоны, которые Андрей обменивал на продукты, выстаивая длинные очереди. Бывало, продукты заканчивались прежде, чем подходила его очередь. Часто он довольствовался больничной едой, состоявшей из тарелки супа – воды с плавающими в ней макаронами, ломтика черного хлеба и тарелки отварной крупы с кусочком каучукового мяса, который Андрей чаще всего не съедал.
А на улице голод принуждал многих забыть стыд и выбросить его на помойку, где они могли найти что-то более стоящее, – условно съедобное.
Больница, где работал Андрей, как и все остальные больницы страны, начала испытывать острую нехватку в медикаментах и оборудовании.
Андрей никогда не забудет ту холодную ночь, когда во время ночного дежурства Леонид Борисович – друг Нелли Анатольевны и заведующий отделением, где он проходил специализацию, отправил его, вручив деньги на дорогу из собственного кармана, в другую больницу за дозой мочегонного средства, чтобы спасти жизнь больной, страдавшей острой гипертонией.
– И куда они толкают страну? Уже все разрушили! – воскликнул в сердцах Леонид Борисович.
Андрей впервые видел его недовольным. Обычно тот молчал, спокойно и сосредоточенно выполняя свою работу, и редко говорил о чем-либо, не имеющем отношения к медицине, словно происходившее вокруг мало интересовало его.
Хотя Андрей разделял недовольство своего учителя, у него все же сохранялась слабая надежда. Андрей видел, что экономический кризис и хаос, охватившие страну после распада СССР, неизбежны, и это был налог, который следовало заплатить за истинный прогресс в будущем. И, несмотря на непомерные трудности настоящего, он надеялся, что этот распад станет отправной точкой для новой России.
– К сожалению, вы повторяете то, что не перестают твердить средства массовой информации: другие республики были бременем для России и тормозили ее развитие. СМИ ведут спланированную и организованную кампанию и знают, чего хотят, – как можно скорей бросить страну в пропасть. Очень жаль, что вы и подобные вам молодые люди верят им.
Леонид Борисович проговорил это тихим и ровным голосом, будто объяснял какой-то медицинский вопрос.
– Леонид Борисович, вы говорите так, словно были коммунистом, – прокомментировал Андрей, и заведующий ответил с улыбкой:
– Не обязательно быть коммунистом, чтобы видеть трагедию происходящего. Я русский и переживаю за судьбу России. Одного этого достаточно, чтобы чувствовать опасность положения.
Андрей не поверил, что положение настолько серьезно, как представлял Леонид Борисович. Он был убежден, что, каким бы страшным ни был хаос и какие бы тяжелые экономические потрясения ни переживало общество, любой другой режим, без всякого сомнения, лучше социализма. Он считал, что нет ничего хуже этой вечной и хронической нужды, очередей и коммуналок, поддельного равен ства и реальной несправедливости в обществе, где безграмотный рабочий живет намного лучше, чем человек, занимающийся наукой и культурой, где процветают бюрократия и коррупция, репрессии и закрытость, где отсутствует демократия.
