Но через мгновение лицо угасло, и затих смех. Максима Николаевича охватила черная тревога, что тьма навсегда поглотила лицо Люды. По какой-то загадочной, неизвестной ему причине эта мысль вызвала в его душе необъяснимую печаль.
– Кстати, у вас есть свечи? – услышал он голос Люды, не видя ее и не понимая, почему она не зажжет спичку еще раз.
– К сожалению, нет.
– У меня тоже нет. Я поискала на кухне, но не нашла. И даже спичек осталось всего несколько штук.
Он сочувственно покачал головой, но тут же вспомнил, что она не видит его. И продолжал стоять, храня молчание.
– Вы еще здесь или уже ушли?
– Я ухожу, – сказал он и сразу пожалел о сказанном.
Какое-то странное чувство тянуло его остаться, но вопреки своему желанию он добавил:
– Наверное, в этом случае лучше всего лечь спать.
Помимо его воли тело само по себе поспешило уйти, поступив так, как поступало упорно всю жизнь, и язык отвечал за него сам, произвольно, как привык делать всегда.
Что-то треснуло в привычной гармонии между его желаниями и поведением. Максим Николаевич хорошо ощутил эту трещину, когда оказался в своей комнате в окружении темноты и невыносимого одиночества. И на каком-то уровне сознания начал искать повод, чтобы вернуться на кухню. Он вышел и встал у входа, затем обратил внимание на то, что огни на противоположном берегу реки горят как обычно.
Люда все еще была на кухне, и ее силуэт виднелся в дрожащем свете газовой горелки. И хотя из окна кухни было заметно, что весь квартал погружен в темноту, он сказал:
– На том берегу реки свет горит, и я подумал, что неисправность, может быть, только у нас в квартире.
– А на этом берегу – сами видите.
Больше нечего было сказать, и Максим Николаевич почувствовал, что следует уйти. Его охватила неловкость – не только перед Людой, но и перед самим собой, – он ведет себя как подросток. Он повернулся, собираясь уйти, но Люда остановила его:
– Оставайтесь! Посидим вместе при свете газа. Я не люблю сидеть в одиночестве, особенно когда темно.
– Если я не помешаю, – обрадовался Максим Николаевич ее предложению.
Сидя напротив него за столом, она разглядывала его смелым и любопытным взглядом, так, что ему не хватало смелости поднять на нее глаза. И спросила его без всяких предисловий:
– Максим Николаевич, я все время думаю, почему вы избегаете соседей?
Некоторое время он молчал, уставившись в стол. Ее непосредственный вопрос не вызвал у него раздражения, наоборот, – его удивили ее откровенность и прямота. Как удивила веселая манера разговора и общения еще раньше, с того памятного события с туалетом. Людмила была веселая, спонтанная, с очаровательной легкостью умела избегать неискренности. Он поднял взгляд на ее лицо: оно казалось четким и ясным, несмотря на дрожащие вокруг тени, словно эта ясность исходила откуда-то из ее светящихся глубин. На лице соседки играла улыбка – не то дьявольская, не то ангельская, но в любом случае изумительная. Максим Николаевич сказал:
– Я думаю, человек начинает избегать других, когда не знает, чего может от них ожидать. Иногда приходится сторониться, когда не находишь ответа на вопрос: могут ли люди действительно дать тебе что-то или можешь ли ты сам быть им чем-либо полезен?
– А я не задаю себе вопросов, особенно сложных. Мне кажется, человек начинает задаваться вопросами, когда чувствует себя слабым, и чем глубже это чувство, тем сложнее становятся вопросы.
Он бы не согласился до конца с ее мнением, однако почувствовал, что в отношении его самого Людмила, безусловно, права. Он был одним из тех, кто потерпел поражение и чувствовал себя бессильным.
В этот момент открылась входная дверь, и послышались шум и звон стекла, – вернулась Наталья со своего вечернего похода по сбору пустых пивных бутылок. Она положила мешок рядом с дверью и машинально, как это делают летучие насекомые, устремилась на доносившийся из кухни слабый свет.
– Ну и мрак! Еле нашла дорогу домой. Говорят, машина наехала на электрический столб, и света не будет до… – она замолкла, пораженная, увидев Максима Николаевича, сидящего в компании Людмилы. Если бы горел свет, то картина, возможно, не показалась столь странной. Но по непонятной причине Наталья решила, что их сидение вместе при приглушенном свете – свидетельство тайной и порочной связи.
– Ты что, язык проглотила? – спросила Люда, а Максим Николаевич поспешил подняться и уйти.
Наталья проводила его ошеломленным взглядом, пока его фигура не исчезла в темноте. Лишь после этого повернулась к Люде, и та недовольно переспросила:
– Ну что язык проглотила? И почему так смотришь на меня? Что-то случилось?
Наталья бросилась на стул и в отчаянии опустила голову:
– Господи, какая же я идиотка!
Повернувшись к Люде, бросила ей с упреком:
– А ты! Тебе, конечно, нравится, если каждый мужик интересуется тобой.
– Конечно, мне приятно. А ты считаешь, меня это должно возмущать?
– Значит, он в самом деле интересуется тобой? – подвела Наталья горький итог увиденному.
