– У меня, товарищ капитан, – сказал Жаргалов и смутился от того, что все разом посмотрели на него.
– Слушаю Бато.
– Еще кто-нибудь должен идти этим маршрутом?
– От нашей дивизии – нет, – Никитин отрицательно качнул головой. – За разведчиков других соединений я не ручаюсь… Но, что им делать в этой глуши? Ни дорог, ни поселков, а в полусотне километров на северо-восток отсюда вообще запретная зона, входить в нее запрещено категорически. А почему ты спросил об этом, Бато?
– Да так… – неопределенно пожал плечами солдат.
Быстро вечерело. Из таежных распадков потянуло долгожданной прохладой. Последние лучи заходящего солнца вызолотили кору высоких сосен. У подножия огромного валуна Гусаров развел свой костерок-невидимку. Проткнув ножом несколько банок с тушенкой, поставил их на огонь, рядом пристроил котелок с водой для чая. Остальные солдаты рубили ветки для постели. Игорь Березкин таскал самые большие охапки. Никитин время от времени посматривал на него и радовался, видя, какой перелом произошел в душе молодого офицера. Капитан был неплохим психологом и теперь, с удовлетворением наблюдая за Игорем, был уверен: лейтенант дойдет до цели, как бы трудно ему ни было.
Без четверти девять Никитин, развернув радиостанцию, стал прослушивать эфир. Перебрав несколько частот на различных волнах и не найдя ничего интересного, капитан переключил тумблер рации на передачу. Ровно в девять отстучал короткую радиограмму: «Координаты такие-то… Группе порядок». Штаб тотчас же ответил непривычно длинным текстом и, заполняя карандашом страницы в своем шифроблокноте, Никитин почему-то понял, что его содержание полно тревоги. Он даже привстал, когда прочел следующее: «Ваш маршрут на отрезке в сорок – пятьдесят километров, (координаты такие-то), пересекается с возможным передвижением двух вооруженных людей: один – пожилой мужчина с бородой, другой – средних лет, рослый, атлетического телосложения. Идут с рюкзаками. С ними большая черная собака. Чекисты предупреждают: при столкновении возможен огневой контакт. Приказываю: движение по маршруту прекратить на сутки, тщательно замаскироваться на том месте, где находитесь. Ничем не выдавать свое присутствие, вести непрерывное наблюдение. Диверсантов пропустить, не обнаруживая себя. При нападении – действовать по обстановке. На связь выходить в оговоренное время. Максимально усильте бдительность. Самойлов».
Содержание радиограммы ошеломило Никитина. Если ее подписал сам командир дивизии на основании предупреждения сотрудников Государственной Безопасности, то значит это не простая вводная, а самый настоящий боевой приказ. И разговор тут не о сбежавших из мест заключения уголовниках, не о браконьерах, а о реальных врагах, опытных, жестоких и беспощадных.
Никитин вырос среди пограничников, и «чувство границы» стало неотъемлемым качеством его характера. Оно ассоциировалось с понятием неусыпной бдительности, помогало успешно решать служебные задачи, точнее и глубже оценивать людей.
Плоский гранитный обломок еще хранил дневное тепло, и капитану было приятно сидеть на нем, слушая монотонное бульканье ручья. Глухо шумела хмурая, ставшая неприютной тайга, подступала темнота. И данная обстановка, и полученная радиограмма, все это наполнило душу разведчика чувством тревоги.
Никитин даже вздрогнул, когда почувствовал, что кто-то подошел к нему. Это был рядовой Жаргалов. Капитан сразу вспомнил странный вопрос солдата, заданный им перед остановкой на привал.
– Молодец, Бато, ходишь как рысь! Что хотел?
– Да я… – солдат замялся.
– Ну, смелее, – подбодрил его Никитин.
– В общем, товарищ капитан, кто-то все-таки идет нашей тропой. Второй день примечаю…
– Что ты сказал? – Никитин порывисто встал с камня.
– Помните, вчера ночевали в паду'шке?
– Распадок имеешь ввиду? Конечно помню.
– Старшина еще костер в овраге разводил, а там песок кругом, все видно.
– И что же ты увидел? – Никитин с трудом сдерживал нетерпение.
– Два человека почти в том же месте на привал становились так же, как мы, остерегались чего-то, в яру прятались…
– А ты наши следы не мог за чужие принять?
– Нет. В ичигах-то у нас никого нет, а там след ясный, свежий.
– И'чиги, это что?
– Летняя охотничья обувь, – пояснил солдат. – Ее шьют из тонкой мягкой кожи: и ногам легко, и ходишь неслышно.
– Понятно, – кивнул Никитин. – А может, показалось тебе все это?
– Лет десять мне было… Говорит отец на охоте: «Читай, Батомунко' след на песке». Смотрю, ничего не вижу. Он свое: «Читай!» А я все равно не вижу. Тогда отец повел тропой в ключ. Говорит: «Ложись, глупец!» Палкой ветку тронул, выстрел ударил. Картечь над головой пролетела. Встали, смотрим: впереди самострел налажен на изюбря – старое ружье к дереву привязано. Отец спрашивает: «Ну что, Батомунко, теперь сможешь след человека на звериной тропе найти, чтобы на пулю не нарваться?» Промолчал я, только с тех пор следы стараюсь не пропускать…
Переосмысливая то, что услышал, Никитин машинально спросил:
– А почему – Батомунко?
– Батомунко, это маленький Бато, ребенок, – тепло улыбнулся Жаргалов.