— Странное дело, двуногий… Она говорит чистейшую правду. То есть, она абсолютно искренне верит в каждое слово, которое произносит. Искренне хочет этого союза. Но… чует мое сердце, что в ее прелестной белокурой головке зреет какой-то свой, очень хитрый план, о котором она тебе, естественно, не рассказывает. Так что я бы на твоем месте не торопился ей доверять. Но пока… да. Она не врет.
Я кивнул, принимая его слова к сведению. Не врет, что хочет союза. Искренна. Но со своим планом. Что ж, это было уже что-то.
— Алина, это все, конечно, звучит очень интересно, — сказал я медленно, когда она закончила. — Но прежде чем мы продолжим обсуждать наше блестящее будущее, я хочу поговорить о нашем недавнем прошлом. Расскажи мне про пациента Шевченко.
Она напряглась. Улыбка сползла с ее лица.
— Эту тему официально закрыла Гильдия, — ее голос стал холодным и отстраненным. — Меня полностью оправдали. Если ты не веришь мне, можешь запросить отчет у следователя Мышкина. Я к тому случаю с подменой анализов не имею ни малейшего отношения.
И в тот самый момент, когда она произнесла эту фразу, у меня в голове раздался дикий, оглушающий вопль Фырка.
— ВРЕ-Е-ЕТ! НАГЛАЯ, БЕССТЫЖАЯ ЛОЖЬ! Я ЧУВСТВУЮ ЭТО КАЖДОЙ СВОЕЙ ФИБРОЙ! ОНА ЛЖЕТ ПРЯМО ТЕБЕ В ЛИЦО, ДВУНОГИЙ! ОНА ВРЕТ!!!
Так вот оно что. Вот и вся правда. Я почувствовал, как в груди разливается ледяное спокойствие. Значит, она не просто совершила ошибку из-за гордыни. Она хладнокровно, осознанно пошла на подлог, чуть не убила человека, а теперь так же хладнокровно врет мне в глаза.
— Спокойно, — сказал я мысленно. — Тебя, Фырк, к делу не пришьешь. Ее официально оправдали. Значит, идти напролом, обвиняя ее во лжи, — глупо и бесполезно. Нужно менять тактику. Если врага слишком опасно атаковать в лоб… значит, нужно подобраться к нему поближе.
Я посмотрел на нее. На ее лице снова появилось торжествующее выражение. Она видела, что я молчу, и, видимо, решила, что загнала меня в угол.
И тогда я сделал то, чего она ожидала меньше всего. Я улыбнулся.
— Хорошо, — сказал я. — Я тебе верю. Возможно, я и правда утром был слишком резок, — я откинулся на спинку стула. — Знаешь, а в твоих словах о союзе действительно есть резон. Мы и вправду могли бы стать отличной командой.
Ее глаза расширились от удивления, которое тут же сменилось нескрываемым, чистым восторгом. Она не просто добилась своего. Она «переубедила» меня.
— Я так рада, что ты меня понял, Илюша! — проворковала она, возвращаясь к своему кокетливому образу. — Вот увидишь, мы с тобой таких дел наворотим! Да мы целые горы свернем! — она победно посмотрела на часы. — Ой, мне же надо бежать, у меня пациенты. Мы с тобой потом еще все обсудим, хорошо? Договорились?
— Договорились, — кивнул я.
Она упорхнула из ординаторской, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ощущение полного, абсолютного триумфа.
А я остался сидеть один, глядя ей вслед.
Что ж, Алина. Играем. Начинаем играть в твою игру. Вот только ты еще не знаешь, что теперь я знаю главные правила. И буду играть на шаг впереди. Держи врагов своих близко… как говорится, очень-очень близко.
Так ладно.
Вернемся к пациент Кулагину. Его анализы пришли и что-то они мне не нравятся…
Григорий Сычев спустился в полутемный, сырой подвал складского помещения центральной больничной аптеки. Пахло пылью, картоном и хлоркой. В дальнем углу, под тусклой лампочкой, его уже ждал заведующий аптекой, Семен Аркадьевич — маленький, суетливый человечек с вечно бегающими глазками.
— Ну что, готово? — грубо бросил Сычев, даже не поздоровавшись.
— Готово, Григорий Палыч, — ответил аптекарь, но в его голосе, обычно заискивающем, на этот раз слышались какие-то новые, твердые нотки. Он кивнул на пыльную картонную коробку, стоявшую на полу. — Вот, все как договаривались. Списал по акту.
Сычев подошел, открыл коробку. Внутри, в своих гнездах из пенопласта, лежали ампулы и флаконы с дорогим и редким антибиотиком последнего поколения. Товар что надо.
— Гриша, — Семен Аркадьевич подошел ближе. — Я тут подумал… Не уверен я, что это хорошая идея в этот раз.
— Это еще почему? — нахмурился Сычев, не отрываясь от осмотра.
— Да ты на срок годности посмотри, — он ткнул пальцем в этикетку на коробке. — Он же два года назад вышел. Два года. Это уже не лекарство, Гриша. Это чистая отрава. У меня, знаешь ли, совесть не позволит.
Сычев медленно выпрямился и удивленно уставился на аптекаря. Совесть? У него то? Да он уже третий год списывает для них препараты и прекрасно знает куда они уходят? Что-то тут нечисто.
— Сеня, не начинай, — произнес он вслух. — С каких пор тебя волнует совесть? Давай без этого театра.
