Хартманн переключил канал. Тут пока ничего интересного не будет. Мимо закрытой двери его каморки прошло несколько человек. Эрих взглянул на сотовый телефон. Так и есть: смена бригады операторов АЭС направляется в пультовое помещение. Туда, где размещены сотни приборов, экранов и индикаторов, куда приходят выходные сигналы от датчиков, контролирующих работу десяти миллионов тепловыделяющих элементов, укрытых в гермозоне. Колоссальная мощь природы, открытая человеком и заключенная под надежную защиту бетонного гиганта высотой до шестидесяти метров.
Вот бы ему туда, с ними… Он всей душой жаждал оказаться там, где происходит все самое нужное и важное. А вместо этого вынужден сидеть на этом опостылевшем складе.
Хартманн скривился. Нога вновь начала ныть, все более невыносимо. Его даже прошиб липкий пот. Трясущимися руками Эрих достал из кармана капсулу обезболивающего и проглотил ее, не запивая. Вода кончилась часом ранее, доставить новую пятидесятилитровую бутылку еще не успели. Сам он затащить сюда такую тяжесть своими искалеченными руками не мог.
Болевой импульс от травмированной когда-то поясницы пробил поврежденную ногу, сгибая ее в суставе, и Хартманн упал. Какое-то время он лежал на полу, тихо подвывая. Наконец препарат начал действовать, и Эрих с длинным выдохом разлепил мокрые от слез глаза.
За что мне все это? Господи Иисусе, чем я провинился перед тобой? Проклятый русский! Из-за него я появился на этот свет и теперь страдаю! Будь проклят он, все его родственники, и весь этот народ!
Хартманн наконец отдышался, кое-как встал с холодного пола и, проковыляв в угол, улегся на матрас. Если бы тот ученый не спас его отца… Папаша Горст неоднократно рассказывал о том случае, ставшем, по сути, для него вторым днем рождения.
Это было много лет назад. Его отец, в то время младший научный сотрудник исследовательского института в Киле, принимал участие в международной экспедиции. Вместе с другими специалистами из США, Франции и еще нескольких стран они проводили исследования в акватории Тихого океана, то ли возле Большого мусорного пятна, то ли в Мексиканском заливе на месте очередной техногенной катастрофы. В ноябре вода за бортом была практически ледяной. Как-то раз отец отправился сопровождать одного из иностранных океанологов, оказавшегося русским ученым по фамилии Кобзев. Подошло время поднятия глубоководных приборов и зондов для обработки собранных ими данных. Кобзев и отец Эриха спустили на воду небольшой катер и стали методично объезжать наблюдаемую территорию, извлекая оборудование. Одно из них и сыграло с отцом злую шутку. Все научные приборы имели вытянутую, на манер буйка, верхнюю часть с вмонтированным в нее жестким канатным кольцом, за которое было удобно тянуть. Подъехав к очередному прибору, мирно покачивающемуся на волнах, отец Эриха совершил ошибку: он слишком сильно дернул за кольцо, намереваясь поскорее покончить с опостылевшим сбором информации. Что-то в корпусе аппарата треснуло, и его пустая верхняя часть осталась вместе с кольцом в руках папаши Горста, который вместе с этой добычей полетел спиной за борт, не в силах удержать равновесие. Как оказалось потом, младший научный сотрудник забыл еще одну важную вещь: надеть спасательный жилет, отсутствие которого не было заметно под дождевиком. Оказавшись за бортом в ледяной воде, отец Эриха тут же камнем ушел под воду…
Когда он очнулся в отделении реанимации города Джексонвилл, выяснилось, что жизнь ему спас русский Кобзев, который, не раздумывая, сорвал с себя спасательный жилет и бросился в воду за утопающим. Не иначе как чудом божьим это спасение назвать было нельзя. Как стало известно позже, русский был выдающимся ученым-океанологом, занимающимся революционными научными исследованиями. А еще через два дня сообщили, что этот выдающийся ученый умер от пневмонии, полученной в результате своего необдуманного поступка. И отец страшно горевал о потере столь замечательного человека, виня себя в его гибели всю оставшуюся жизнь.
– Какой был человек! – сокрушенно говорил старик всякий раз, когда видел бесконечную морскую гладь.
Перед своей кончиной отец Эриха взял с сына слово, что тот станет посещать не только его могилу, но и захоронение этого Кобзева. Поскольку, в конечном счете, у молодого Хартманна теперь вроде как два отца.