Практически весь этот день Каю пришлось провести в седле — лошади, неказистые на вид, отличались отменной выносливостью (как и сами патрульные, двое из которых были местными, а двое — бывшими имперскими кавалеристами), так что им вполне хватало лишь кратких остановок. Чего нельзя было сказать о Кае, с непривычки отбившем себе всю задницу — да и боль в привязанных к луке седла запястьях не добавляла удовольствия от поездки. Хотя, если бы не веревка, он бы, вероятно, свалился с коня, ибо, не выспавшись в две предыдущие ночи, периодически засыпал в седле. Впрочем, они ведь могли заставить его и идти на веревке за чужих конем то вверх, то вниз, и это было бы не в пример хуже.
С ним, однако, обращались без излишней грубости, хотя и симпатии к будущему соратнику определенно не испытывали. И, вероятно, не только из-за ревности — для горцев он был если и не офицером (в версию о поэте они, похоже, не слишком поверили), то, во всяком случае, человеком с равнины, да еще со столичной манерой говорить, коих они явно недолюбливали, для кавалеристов — убийцей их товарищей. Хотя, встреться они теперь со своими прежними однополчанами сами… Кай пытался расспрашивать своих конвоиров об их нынешней жизни, но те отвечали односложно или не отвечали вообще. Самой содержательной репликой было «скоро сам все увидишь».
Кай увидел — по крайней мере, когда они въехали в первое обитаемое село. Село было как село, разве что больше предыдущих пустых. На соседнем лугу паслось овечье стадо. Из трубы кузницы валил темно-серый дым; изнутри доносились размеренные металлические удары. Двое разновозрастных, но одинаково одетых мужчин — вероятно, отец и сын — грузили горшки на подводу; запряженная в подводу лошаденка флегматично обмахивалась хвостом. Немолодая женщина с черным платком на голове доила во дворе упитанную длинношерстую козу; неподалеку возился в пыли неопределенного пола ребенок лет трех, облаченный в одну лишь коротенькую рубашонку. Прошла девушка с черными косами, в платье до пят, неся на плече кувшин с водой. Двое седых стариков в бараньих шапках, сидя на грубо сколоченной лавке под раскидистым деревом, о чем-то неторопливо беседовали. Какая-то хозяйка визгливым голосом призывала домой не то Зазу, не то Зозу, каковой мог с равным успехом оказаться ее отпрыском или супругом… В общем, обычная жизнь, текущая своим чередом. На ехавших главной улицей патрульных — и особенно их пленника в мятом офицерском мундире — конечно, косились, кто быстрым стреляющим взглядом, как девушка с кувшином, кто долгим и тяжелым, как замолчавшие при их приближении старики, и собаки сопровождали их эстафетой лая от одной околицы до другой — но точно так же, надо полагать, это село встречало чужаков и до Изольды.
Ну а что ты ожидал увидеть, насмешливо спросил себя Кай. Массовую истерию? Всеобщее сабельное побоище? В любой достаточно крупной толпе наверняка найдется некоторое количество влюбленных, в том числе и безответно — но они ведь обычно не бросаются в глаза. Люди привыкают жить в том числе и с этим. Да, если Изольда соизволит проехать здесь лично, они, вполне возможно, станут, отталкивая друг друга, кидаться под копыта ее коня. Но пока объект их страсти далеко, они живут, как любые больные-хроники в интервалах между приступами — притерпевшись к своей болезни.
Что, кстати, хорошо, ибо избавляет от необходимости притворяться его самого. Ведь на этой-то территории его уже точно должно было накрыть, и Кай замечал, как несколько раз с усмешкой поглядывали на него конвоиры — что, мол, теперь и твоя гордость сломлена, теперь и ты — раб нашей Госпожи? Но то, что он сохранял невозмутимость — внешнюю, как они были уверены — возможно, лишь прибавило ему очко-другое в их глазах, но вовсе не вызвало подозрений.
Дальше им стали попадаться и другие поселения. Не старинные села, вросшие в эти горы столетия назад, а скорее временные лагеря, оскорблявшие своей безвкусностью живописные горные пейзажи. Вместо основательно сложенных из серого камня хижин — ряды наскоро сколоченных из досок бараков, а то и вовсе брезентовых палаток. Кай представил, каково в этих палатках ночами, и поежился — а ведь скоро будет еще холоднее… Впрочем, вряд ли дело в жестокости Изольды, полагающей, что ее поклонники должны согреваться одной лишь любовью к ней. Просто строить что-то более основательное в этих горах не было ни времени, ни смысла — если Изольда намерена вскоре отправиться на покорение равнинных земель. А она, очевидно, намерена. Через пару месяцев в горах ляжет снег, закроются перевалы, возникнет опасность лавин — и тут уже никакая любовь не поможет…
