Еще одна неделя пролетела, будто минута. Я не жила – порхала, кружась в невидимом вальсе. Мир вновь заструился пестрыми красками, отовсюду звучала только волшебная музыка, все люди вокруг казались великодушными и щедрыми. Ничто меня не раздражало. Наверное, человек имеет право прожить жизнь в подобном состоянии. Я ждала тренировки, как любовного свидания, жила в горячечном чаду. Сознание лихорадочно пульсировало, отчеркивая прошлую жизнь сплошной красной чертой. Прежняя жизнь казалась серой и убогой. Я просидела в золотой клетке много лет. Муж построил для меня рай на земле. И вот случилось то, что должно было случиться. Птичка вылетела из клетки. Она возжелала вдоволь нахлебаться горя и страданий. Почему-то мысли о предстоящем горе не оставляли меня. Я воспринимала свое состояние как волшебный дурман. Будто напилась чародейственного зелья. И все ждала, надеялась, что опьянение схлынет. Но дурман застилал разум. Отнимал ясность. Создавал новый, двойственный мир. Я боялась. Мне хотелось четкости. Но все вышло из границ. Не подчинялось мне, больше того, руководило моими поступками. Я ловила себя на том, что слишком громко смеюсь. А раньше я никогда себе этого не позволяла. Слишком вызывающе одеваюсь, стараясь подчеркнуть достоинства фигуры. Мое тело нравится мужчинам, значит, нужно демонстрировать обществу свои достижения. На работе чрезмерно вылезаю вперед, а раньше за мной не водилось столь вредных пристрастий. Коллеги по-прежнему висели на моем трудовом энтузиазме, как виноградные гроздья. Наверное, интуитивно я выбрала правильную линию поведения. Началась легкая жизнь без обид и сожалений. Удобная форма бытия. Птичья. Она напомнила мне о другой участи. Я могла бы построить иную жизнь, но не сумела. Теперь мне нужно прожить свою, насытиться ею, выпить до дна. Я крутилась, как юла, разрываясь между домом и работой. А клуб служил отдушиной, там была моя настоящая жизнь. Муж предложил мне оставить должность, но я не согласилась. Теперь никто не смог бы загнать меня в старую и тесную клетку. Небо надо мной оставалось чистым и ясным. Но я ощущала опасность: она притаилась где-то рядом, за углом, и неизвестно, когда она выскочит оттуда. Я заставляла себя не думать о будущих страданиях, не нужно ждать беды, нужно жить сегодняшним днем, наслаждаясь каждой минутой. От этой мысли мне становилось легче. Вокруг меня постоянно слышались разговоры о неравных браках. Мезальянсы нынче вошли в большую моду. Скорее всего я улавливала только ту информацию, которая могла бы объяснить мое состояние. В годы моей юности любой роман, какие угодно отношения с мужчиной моложе на десять лет казались чем-то невыносимым, постыдным. Общество открыто и неприязненно отплевывалось при виде экстравагантных женщин, перешагнувших черту условностей. Прошлые времена канули в Лету, презрительное отношение к мезальянсам значительно угасло. Если мужчина моложе своей партнерши на пять лет, разницы вообще не чувствуется. Никому эти отношения не мешают. Общество занято насущными проблемами, оно зарабатывает деньги. И десятилетняя разница между полами исподволь перешла в разряд нормальных явлений. Если же партнер моложе своей избранницы на пятнадцать лет, общество лишь восхищенно вздыхает – дескать, какая женщина удалая попалась, на старости лет отхватила себе молодого парня. И лишь двадцатилетняя разница между мужчиной и женщиной по-прежнему вызывает в обществе отторжение. Двадцать лет – слишком могучий возраст. В два десятилетия может втиснуться несколько жизней, десятки правящих режимов, сотни затяжных войн. Но меня не касались все эти возрастные переполохи, кризис среднего возраста казался чем-то мрачным, диким, из ряда вон выходящим явлением. Грядущая старость меня не пугала. Я смеялась над ней, откровенно издевалась, представляя нас с мужем сидящими на лавочке в парке с палочками в руках. А старость обрушилась на меня внезапно. Она свалилась откуда-то сверху. Легкая трещинка явилась провозвестницей будущего разрушения. И мне сразу стало не до смеха. Старость страшнее войны. Ее боятся правители и звезды, обыватели и просто люди. Все мы боимся смерти и не хотим трескаться раньше времени. И все равно трещим по швам.
