Моя жизнь стала напоминать мне вялое перебирание четок – пустое занятие. Особого смысла в собственном существовании я никогда не искала. Жизнь дана для того, чтобы ее прожить, и лучше прожить ее достойно, без мучительных упреков по отношению к самому себе. До сорока четырех лет мне не в чем было упрекнуть себя. И вдруг вся жизнь покатилась под откос. Внутри меня зародился грех, точнее, желание греха. Оно возникло вопреки моим жизненным принципам и установкам. Я вынуждена неустанно бороться с сексуальным наваждением. В какой-то момент я поняла, что бороться бессмысленно. Не стоит подавлять инстинкты, иначе они жестоко отомстят потом. Когда-нибудь. И это «когда-нибудь» не преминет наступить как можно раньше, как можно неожиданнее. Мне хотелось действий. Пора идти в наступление. Мне нужно ближе познакомиться с Димой, ведь я до сих пор не знала, что он за человек – плохой или хороший, подлый или благородный. Дима может оказаться подлецом – и что из этого, разве я смогу перестать его любить? Мне ни к чему его достоинства и недостатки, зачем все это? Да и замуж за него я не собираюсь. Отнюдь. И вдруг в глазах у меня потемнело. Почему не собираюсь замуж? Будем мы с ним вместе или нет, этого никто не знает, даже сам Господь Бог. И вот при этой мысли мне стало по-настоящему страшно. Так страшно, что я даже обмерла от жуткого изводящего страха. Где начало и где конец нашего сознания, никто ничего не знает – почему мы принимаем именно такие решения? Нашими поступками мы отличаемся от других людей. Любая женщина на моем месте изловчилась бы и все-таки воспользовалась бы предложенной самим небом любовной ситуацией, но я – не любая. Мне было что терять в этой жизни. И ни за что на свете я не рискнула бы сломать построенную конструкцию. Вместо проведения наступательных действий на любовном фронте я затаилась. Страх вогнал меня в состояние ступора. Я боялась даже на миг подумать о Диме, боялась вспоминать туманное облако. Можно было убежать от наваждения в дальние страны. Различные туристические фирмы наперебой предлагали экстремальные поездки и путешествия. И всюду жизнь. Акваланги. Москиты. Слоны и джипы. И повсюду можно встретить несчастных влюбленных. Влюбленных развелось на свете столько же, сколько москитов-кровососов. Я отбросила мысль о путешествиях. Мне нужно было бороться с любовным наваждением с открытым забралом. Вдали от дома я не смогла бы пересилить себя. Влюбилась бы еще больше, еще глубже. Расстояния лишь увеличивают романтическую дымку, придают ей большую эфемерность, раскрашивая половое влечение в розовые тона. Издалека мой Дима показался бы мне небесным рыцарем, ангелом во плоти. И я бы устремилась домой, пересекая океаны и моря вплавь. Пешком. Автостопом. Лишь бы скорее увидеть родные глаза. А когда они стали родными, я уже не знала, окончательно потеряв счет драгоценным минутам наших удивительных встреч. Пока я предавалась фантазиям и рефлексиям, мой муж что-то заподозрил. Володя отгородился от меня каменной крепостью дел и забот. Мы вообще перестали о чем-либо разговаривать. Несколько раз я ловила его на том, что он не пожелал мне доброго утра, когда мы налетели друг на друга утром в ванной. Затем муж не поприветствовал меня, когда мы столкнулись вечером на лестничной площадке. Володя совсем перестал звонить мне на мобильный. Он закрылся в собственной раковине, спрятался от меня, укрывшись личной бедой, как одеялом. Я не стала вытаскивать мужа из укрытия. Меня перестали беспокоить его вредные привычки. Наверное, частое отсутствие избавляет супружескую пару от взаимного раздражающего фактора. Дмитрий тоже избегал меня. Так мы и жили, стараясь не встречаться, едва завидев в соседней комнате чью-то тень, мы соскальзывали с рельсов налаженной и устроенной жизни. Зато моя любовь получила неожиданное, но бурное развитие. Дима предложил встретиться в клубе, но не спортивном, а музыкальном. Он назначил мне первое свидание. Романтическое, тайное, запретное. Я ощущала себя наивной Золушкой. Долго подбирала одежду, чтобы не выглядеть в молодежной среде изгоем. Одежда удачно вписалась в обстановку суматошного и пьяного клуба. Молодые люди выглядели значительно старше своих лет, видимо, ночной образ жизни влияет на юный организм не лучшим образом. Я заметила много женщин, подправляющих макияж, некоторые явно соответствовали моему возрасту. Кризисные женщины подобрали себе в спутники молодых партнеров. В полумраке пары сливались, будто все происходили родом из одного поколения. Я пристально всматривалась в мерцающую темноту, пока наконец-то ко мне не пришло озарение. Ночной клуб специализировался на возрастных парах, когда женщина значительно старше своего избранника. Наверное, Дима долго подбирал соответствующий клуб, чтобы не слишком поранить мое чувствительное сердце. И все равно поранил. Мне стало больно. Для того чтобы я не выглядела нелепо, юному рыцарю пришлось долго подбирать специальную резервацию для стариков и старух, ведь мы не можем посещать обычные тусовки. Попросту не имеем права. Для нас закрыты даже общественные кинотеатры и дискотеки. Мы обречены вечно прятаться. Я никогда не смогу представить своего спутника моим знакомым. С ним нельзя появиться на людях. Мы не пойдем вдвоем в филармонию. В театр. В парк. Я всегда буду чувствовать неловкость, будто кого-то ограбила. Какую-нибудь юную и добрую девушку, уведя от нее обманным, почти мошенническим способом отличного парня. Я припала к соломинке, втягивая в себя всю пьяную жидкость разом. На дне бокала что-то хлюпало, шлепало, присасывалось к соломинке. Я совсем не ощущала вкуса. Мне было безумно жаль себя. Дима крутил бокал одним пальцем. Он напряженно молчал. Мы боялись слов. Боялись даже звуков. Мы прикасались друг к другу, но оба упрямо хранили молчание. Так прошло первое свидание. Не проронив ни слова, мы вышли на улицу, Дима поймал машину и довез меня до Мойки. Я вышла из такси, не прощаясь. Стыдливо проскользнула домой, как загулявшая ночная бабочка. В гостиной светилась узкая полоска света. Включенный торшер в прихожей свидетельствовал о том, что мое возвращение находится под строгим контролем. Я неслышно разделась и, минуя ванну, на цыпочках пробралась в спальню. Первое свидание состоялось, но оно не влило в меня новых сил – наоборот, значительно поубавило любовного пыла. Я прокручивала все новые и новые сюжеты. Первый сюжет – вот мы живем втроем – Дима, я и Дмитрий. Живем в нашей квартире. Вместе завтракаем. Ходим гулять. От этой картины мне становилось дурно. Начинало мутить. Тошнить. Просто выворачивало весь организм наизнанку. Я сжимала губы, чтобы не выплеснуть наружу отвращение к увиденной картинке. Мне почему-то совсем не хотелось вычеркивать из семейного списка мужа. Вовка постоянно мелькал перед глазами. Он торчал передо мной немым укором, как ходячая добродетель, – предала, сбежала на свидание с молодым и красивым в ночной клуб. И я мысленно создавала другую, убористую, живописную, и все оставалось как прежде. Мы продолжали жить втроем – я, Дмитрий и муж. Вся семья в сборе. И сразу замирало дыхание, я задыхалась, мне становилось еще хуже, чем от созерцания картинки в первом эскизе. Я со злостью мазала кистью по обоим холстам, старательно забеливая жуткие картины. Хотела оставить для себя чистый лист. Но это оказалось невозможным. В сорок пять лет холст уже не забелишь. Никаких белил не хватит. И сил. Краски жизни вновь проступят на свежем полотне. Я жила, руководствуясь прошлыми принципами. А они уже отжили свой положенный срок. Жизнь потребовала новых красок. Зато старые привычки помогали мне справиться с наваждением. Находясь в бессознательном состоянии, мне удавалось ввести в заблуждение огромное количество людей. Мне верили, считая, что я нахожусь в уравновешенном и спокойном ритме. Никто не замечал моего второго сознания. И все-таки два человека не поверили мне. На всем белом свете нашлись лишь двое. И они не могли узаконить обман. Муж и сын знали, что со мной происходит нечто невообразимое, не укладывающееся в рамки здравого смысла. В какой-то момент до меня дошло, что я предала родных мне людей. Моя двойственная жизнь мешает жить не только мне. Я разрушаю не только собственную жизнь. Я разрушаю незыблемое. Но я ничего не могла с собой сделать. Я могла лишь убить себя, чтобы прекратить семейный геноцид. Но даже этого я сделать уже не могла. Процесс зашел далеко.
