Муж не понимал моих терзаний. Он нес свою боль гордо, не опускаясь до объяснений. По-прежнему ночевал в гостиной. Ночами у него горел свет, томно гудел компьютер. Дмитрий окунулся в новую атмосферу семьи, как в новое наполнение. Я оценила его старания. Юное поколение по-своему переживает житейские катаклизмы. По крайней мере, у сына больше не появлялось желания повести меня на расстрел. Он добился своей цели. Родители сохраняли условные рамки. Соблюдали приличия. Мы жили вместе. И каждый сам по себе. Сын отдалился от нас. Каждый жил в раковине. Три ракушки на одну семью – слишком большая нагрузка. Другого выхода у нас не было. Мы знали, что должны выдержать. И стойко держались. Первой сдалась я. Вскинула сумку на плечо и отправилась навстречу своей любви.
Дима встретил меня у двери, не скрывая вспыхнувшей радости. Мы отошли друг от друга подальше. Старались держаться на безопасном расстоянии. И все равно нас что-то притягивало, мы стремились один к другому. Мы больше не могли отсоединиться, мы превратились в единый механизм. И у нас было одно общее сердце на двоих. Оно стучало в один такт, – если остановится у одного, второй сразу почувствует. Мы оба умрем, в один миг, даже если будем находиться в разных точках планеты.
После тренировки я вышла из клуба, пошатываясь, пытаясь удержаться на ногах. Дима смотрел мне вслед. Я оглянулась. Он ждал моего решения. Ждал, что я его позову, а я не могла. Ведь он – мужчина. Я привыкла к тому, чтобы меня звали за собой. Так сложилось в моей жизни. Я всегда ждала, когда меня поведет за собой мужчина. Мне все равно, сколько ему лет. Для меня мужчина всегда останется мужчиной. Я резко повернулась и побежала по Невскому. От бега задохнулась, зашла в какое-то кафе, присела на краешек стула. Нервно побарабанила пальцами по столу. Подскочил официант. Я заказала чашку кофе. Равномерная высокочастотная дробь сотрясала утлый столик. Молоденький официант принес кофе. Поднял чашку, чтобы переставить на стол, и вдруг неловко вывернул содержимое мне на колени. Испугался, затаил дыхание. Онемев, я смотрела на расползающееся коричневое пятно на светлых брюках. Официант тоже смотрел на неровные края живого нимба. Руки юноши затряслись, не от страха, от ощущения неловкости. В первый раз мальчик попал в нелепую ситуацию. Он еще не знал, как ему выкрутиться, что сказать, что сделать, как поступить. Вытирать мне полотенцем колени, просить прощения, бежать за солонкой? Он застыл. И вдруг я рассмеялась. Смех раскатисто понесся по залу. Ведь Дима такой же юный, ему всего лишь двадцать четыре года. Он еще не знает, как нужно поступить, чтобы не оступиться. В таком возрасте любой поступок может быть последним. Мудрые старики подсказывают нам, что в начале жизни можно грешить, сколько душе угодно, дескать, потом можно исправить. Врут все мудрые старики. Ничего потом уже нельзя исправить. Любой поступок в самом начале жизни определяет нашу дальнейшую жизнь. Любое слово, произнесенное сгоряча, в юношеском запале, отзовется. И не приведи Господь, если это запальчивое слово несло зло. Оно вернется к вам обязательно, уткнется в вас острым концом.
И я вдруг поняла, взглянув на оцепеневшего официанта, что мне нужно сделать, чтобы избавиться от навязчивого вожделения. Дима должен стать моим другом. Нужно привнести в странные отношения долю человеческого тепла. Мы изнываем от горячего желания, при этом абсолютно не знаем один другого. До сих пор мы являемся друг для друга совершенно незнакомыми людьми.
– Не расстраивайтесь. Я не люблю эти брюки.
Простые слова произвели в атмосфере волшебное действие. Официант улыбнулся. И вновь превратился в симпатичного парня.
– Я оплачу вам такси. Где вы живете?
Наверное, студент, в кафе подрабатывает в свободное время. Учится быть мужчиной, кормильцем. А лавировать с подносом еще не научился. Это же целая наука – носиться с подносом по залу, до отказа заполненному нервными и беспокойными посетителями.
