Молодых было не двое. Кровать была не из слоновой кости. Ночь не была первой брачной.
Литературные герои умирают так же, как и в жизни, — когда приходит их срок. Почему? Каков смысл этой жизни? И на эти вопросы нет ответа.
Самая младшая из сестер отправилась из городка Шпиц, что в Швейцарии, и приехала. В злачное местечко. Тихое, спокойное. Справа от Бога…
В маленькой церквушке пел хор. Лили плакала, Уси не плакала, Зафир плакал, Маня не плакала, Борис плакал. Тело Фанни все было покрыто цветами. Человек должен быть красивым, когда рождается и когда умирает. В другое время он может выглядеть как угодно.
Доктор Томас Харви разрезал мозг Альберта Эйнштейна на двести сорок кусочков. Моцарт был похоронен в общей могиле с еще семью бездомными. Может, их было и больше. Жозефина Беккер умерла в одиночестве. Мэрилин Монро — тоже. Мопассан умер, весь изъеденный болезнью… Как в сказках. У тебя нет права выбора. На первый взгляд. Бездомные, цари, тираны, святые… Груды человеческих останков.
И тогда, когда свечка начала капать ему на пальцы, Борис осознал, что, кроме него, на земле еще есть люди… Они тоже живут. Страдают. Он посмотрел на свою сестру. Она очень изменилась. Скукоженная, раздавленная, вялая. Никакой живой ненависти в глазах. Она действительно провела всю свою жизнь в круговерти. Вокруг него. Незаметно, но беспрерывно. Чтобы он не упал, не разочаровался. Не страдал. Не плакал. Чтобы ел, ходил в институт, хорошо себя чувствовал. Чтобы его понимали. Его первая роль… При такой круговерти действительно необходимо такое количество подушек.
Только сейчас он понял, как его любила Фанни. Он понял, что значит быть любимым, и разрыдался в голос. Оказалось, что это мучительно. Быть любимым.
И когда пение закончилось, Лили и Уси подали такое количество еды, что спокойно можно было накормить весь крещеный мир.
— Что произошло?
— Ты сама видишь.
— Как? Когда? Где?
— В самолете. Мы возвращались домой.
— Без причины?!
— Как это, без причины, Маня! Она была больна! Не мне тебе рассказывать! Ты же ждала, что она умрет, и считала дни…
— Я по-человечески тебя спрашиваю.
— А я тебе отвечаю. Она выкашляла кусочек опухоли. Мы пошли к врачу. Он сказал, что у нее нет опухоли, а есть кисты… Показал снимок…
Уси не могла говорить, а Лили не хотелось.
— Этот снимок был не ее. — Зафир любил все рассказывать в подробностях.
— Хватит!
— Бобо, она жила только ради тебя…
— Я знаю.
И зашло солнце. Человечество разминулось с Апокалипсисом. Голубоглазый всадник поскакал на запад.
Маня устроила квартиру Венеры Л. по своему вкусу. Зафир забрал мебель. Лили забрала маленькие стульчики и венецианское зеркало. Уси забрала несколько венериных шляп. Три из них были с вуалью. Когда человека уже нет, другие берут некоторые его вещи. Оставшиеся — выбрасывают.
Сестра Бобо сидела на подушках в середине огромной гостиной. Она пребывала в безмятежности — состоянии, близком к нирване, но и не совсем. В ее мозгу происходили странные процессы. Мысли двигались хаотически. Некоторые из ее планов оказывались уже сбывшимися, другие рассыпались еще до того, как сложились. Все перемешалось. Никакой стабильности. Не было того, к чему она стремилась — покоя. Она боялась, что не сможет оплачивать счета, что не сможет поддерживать своей уровень жизни.
У меня нет друзей! Нет родных! Мне не хватит денег! Я должна купить себе соответствующую одежду! Господи!
— Бобо!
Квартира Венеры Л. была такой огромной, что не было слышно крика.
— Бобо! Бобо! Быстро иди сюда!
После третьего окрика где-то заскрипела дверь. Тяжелая. Дубовая.
— Ты звала меня, сестра?
— Звала. Никто меня не слышит! Если мне станет плохо в этом доме, ты поймешь это через несколько дней.
— Ты ведь этого хотела?
— Тебе надо жениться. Сейчас же. На этой… подружке Фанни…
— Уси?!
— Нет. Другой.
— Лили выходит за Зафира.
— Это не имеет значения. Ты умнее, красивее и…
— Она выходит замуж. Я не хочу жениться на Лили. Я вообще не хочу жениться!
— Но ведь надо!
— Нет!
— Мы не можем оплачивать счета за эту квартиру.
— Ну, так выходи замуж!
— Да. Я бы пожертвовала собой, но что-то поблизости нет богатого мужчины.
— Найди.
— Я уже старая. Давай не будем спорить.
— Я не спорю. Я ни на ком жениться не собираюсь.
— Хочешь, я побрею тебе спину?
— Нет! Я никуда не иду. Я буду сидеть дома. Не буду ходить на кастинги. На встречи с коллегами… Фанни больше нет.
— Бобо…
— И меня нет.
Снова скрипнула дубовая дверь. Маня осталась в гостиной одна. Она с трудом поднялась. Направилась в кухню и начала есть голубцы из кастрюли. Стоя. У плиты. Голубцы были обжигающими. У нее от горячего полились слезы.
У Мани не было зубных протезов, она могла сама вымыть свою тарелку, но в этой кухне все так ели. Стоя у плиты.
Она думала. Когда жуешь, мысли текут более упорядоченно и стройно. Не бегут, в них появляется порядок и дисциплина.
— Хорошо. Я выйду замуж, — сказала она голубцам и положила еще один в рот, не дождавшись его мнения.
Мерзавец лежал в спальне госпожи Джованны Кунц. Не потому, что у него была связь с госпожой, а потому что эту комнату им выделили, когда они приехали в пансион.
