— Итак, товарищи, — сказал председательствующий, — позвольте открыть нашу расширенную партконференцию. И не беда, что некоторые из присутствующих не являются членами коммунистической партии — главное, что они сочувствуют нашим идеалам. Также мы ценим профессиональные советы со стороны социоинженеров светлых эйджел, несмотря на то, что их предшествующая деятельность была нацелена на разрушение, а не на созидание человеческих сообществ. А сейчас слово предоставляется непосредственному преемнику товарищей Карла Маркса и Фридриха Энгельса вождю мирового пролетариата товарищу Владимиру Ильичу Ульянову-Ленину.
— Товагищи! — вскочил со своего места Ильич. — Мы много раз повторяли, что марксизм — это не догма, а руководство к действию, но при этом пока не дошли непосредственно до самого дела построения социализма, не могли отличить жизнеспособные положения от мертворожденных. Более того неправильные положения теории казались нам более революционными, а значит, самыми привлекательными. И вот, когда большевики взяли власть и приступили к строительству первого в мире государства рабочих и крестьян, вдруг настало время удивительных историй. Марксизм, который до того ни разу не использовался по прямому назначению, при попытке применения его в качестве социальной теории либо не действовал вовсе, либо давал результаты, прямо противоположные ожидаемым. И тут выяснилось, что за тридцать пять лет, прошедших с момента смерти товарища Маркса, созданное им учение превратилось в закостеневшую догму, не подлежащую изменению даже в том случае, если оно не соответствует окружающей действительности. И переломить эту тенденцию не было никакой возможности, поскольку марксисты, которых сменилось несколько поколений, успели пойти по пути церковников, две тысячи лет искавших истину в сухих строках Писания, и не находя там ничего, кроме возможности для создания новых расколов и ересей…
— Мой «Капитал» стал как Писание? — удивился Маркс.
— Да, — подтвердила Ника-Кобра, — Евангелие от Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Хорошо хоть к вашему сочинению в качестве Ветхого завета не прилепили писание господ Прудона, Фурье и прочих социалистов-утопистов…
— «Капитал» — это и есть Ветхий Завет коммунистической Библии, — усмехнулся капитан Антонов, — еврейские предания далекой старины. Автор Нового Завета — это товарищ Ленин, который держал сейчас перед нами речь, но на него где сядешь, там и слезешь. Его труды — это тысяча советов на все случаи жизни, и все противоречат друг другу. Когда догматики различного рода вступают между собой в спор, они перебрасываются цитатами из трудов различных классиков, будто обезьяны какашками.
— Что есть, то есть, товарищ Антонов, — вздохнул Ильич. — Уткнувшись в неспособность марксистской теории правильно описать все явления на местности, другие мои воплощения вынуждены были приступить к маневрированию, ибо каждый новый день подкидывал новые задачи. По этой причине общая теория оказалась украшена множеством заплаток, многие из которых тоже быстро устаревали, в результате чего уже моему преемнику Кобе пришлось ставить новые заплатки и вырубать на гильотине излишне догматичных коммунистов, чтобы они своими спорами не разнесли в клочья и партию, и страну. Ну а после Кобы людей, способных хотя бы латать теорию, уже не было: тогдашние руководители пытались все делать по марксистской «науке», и меньше чем за сорок лет довели с таким трудом созданную систему социализма до капитуляции перед мировым капиталом. И ведь гады они и мерзавцы, разбазарили то, что было создано не ими, и в то же время винить их особо не за что, поскольку они все старались делать по науке, которая никакой наукой не является.
— При научном подходе к делу, — сказал капитан Антонов, — при несоответствии экспериментальных данных теоретическим выкладкам меняют теорию, а если речь идет о религиозных догматах, то инквизиция сжигает на костре очередного Джордано Бруно. Чаще всего это было правильное дело, потому что у марксизма имелись и такие ответвления, что им Сатана аплодировал стоя, но иногда обструкции и репрессиям подвергали тех, кто указывал на неработоспособность теории. И чем дальше развивалась история, тем больше было несоответствий между живой практикой и окаменевшей теорией, при том, что заплатки на теорию ставить было уже некому. Богословам от марксизма задают вопрос, почему так, а они не знают, как ответить, и начинают выдавать желаемое за действительное.
— Но мы не хотел делать догму из своей теории, — сказал Карл Маркс. — Мы думал, что в наши цивилизованный времена последователи продолжат наш труд, а не будут молиться на нас как на истукан.
