Одним словом, взрослые ушли, оставив Женни и Лауру со мной, а я повела их еще выше, на детский этаж. В первую очередь девочкам надо было подобрать одежду по местной моде и по погоде, и только потом знакомить их с новыми друзьями и подругами. А тут у нас и члены царских (королевских) семейств, которых Серегин брал под свое попечение, и лесные остроухие, прибившиеся к нам с самого начала, и деммки Тел и Сул, и девочки темных эйджел. Настоящий интернационал. И, самое главное, тут гаврики из моей первоначальной команды, разве что за исключением Димы-Колдуна, который теперь у нас вроде почетного взрослого. Он и делает для нашего общего дела столько, что и не оценить, и к тому же женат законным браком на Линдси Торнтон, умнице, красавице и талантливой магичке. Меня Линдси называет второй матерью, Серегина — настоящим отцом, ибо от биологического папочки за пятнадцать лет жизни она отцовских чувств так и не дождалась, а Серегин сразу же взял ее под свою опеку и защиту. Впрочем, встреча с Линдси у дочерей Марксов еще впереди, а пока им хватило шока от вида рогатых краснокожих деммок и маленьких черненьких эйджел. Визга, правда, не было, а вот некоторый ступор место имел.
А потом я собрала своих гавриков, и мы пошли на речку на наш детский пляж, ибо этот день был не учебным, а посвященным физическому развитию моих воспитанников. Для чопорных уроженок середины девятнадцатого века это был шок. Впрочем, я уже приучала к пляжным забавам семейство королевы Виктории, так что знала, что нужно делать в таком случае. Не хочешь переодеваться в купальник — и не надо. Будешь с грустным видом сидеть на берегу и смотреть, как другие дети плещутся в речке, перебрасывая друг другу волейбольный мяч. И вообще, какие-то эти девочки заторможенные, будто контуженные — наверное, сказалась тяжелая жизнь в семье испытывающего лишения непризнанного гения.
Вернулись с пляжа мы только вечером, и сразу после ужина утомленные дети легли спать. Женни и Лауру я определила в комнату к старшим девочкам, и когда поздно вечером из библиотеки пришла их мать, я показала ей дрыхнущих без задних ног дочерей, и сказала, что будить их сейчас было бы совершенно негуманно.
Впрочем, Женни-старшая и не настаивала, потому что всем взрослым из семей Маркса и Энгельса предстояло провести ночь в магической воде, так как Серегин распорядился восстановить здоровье мужчинам и молодость женщинам. Под эту медицинскую программу попали даже служанка Марксов Ленхен Демут и обе лахудры Энгельса, потому что в нашем Тридесятом царстве не разделяют людей по классовому положению. Пусть знают, что мы такие, и к ирландке-прядильщице будем относиться точно так же, как к потомственной германской аристократке.
А сегодня утром, когда старшие дети пошли в школу и дочери Марксов тоже (честное слово, даже с маленькими темными эйджел было проще), у меня в приемной состоялась небольшая партконференция. Присутствовали на ней Карл Маркс с супругой, Фридрих Энгельс без своих лахудр, Ника-Кобра со своим Мишелем, Владимир Ульянов-Ленин и Коба из мира пятнадцатого года. Пред грозные очи товарищей Сталиных из восемнадцатого, сорок первого и пятьдесят третьего годов основоположников марксизма пока представлять преждевременно. Их спросят, а они и не будут знать, что отвечать. Также при разговоре присутствовали замполит разведбригады полковника Коломийцева капитан Антонов (совсем молодой человек с волчьими глазами профессионального убийцы), старшина Давыдов из Аквилонии и социоинженеры Юнал Тан, Риоле Лан, Каэд Фин. Ну и, конечно же, я сама, которая должна была говорить от имени Разума. Не пришел только Серегин, но это и понятно. У него сейчас дел столько, что ни есть, ни спать, а только метаться с пожара на пожар. Председательствует на этом собрании капитан Антонов, как представитель самого старшего из всех советских миров.
Карлуша с Фридрихом уже успели ознакомиться с результатами своей деятельности в двадцатом и начале двадцать первого века, а потому вели себя по возможности тихо. С историей с 1856 по 1989 год эти двое знакомились по книгам из библиотеки танкового полка, все остальное досказывали уже мы, уроженцы двадцать первого века, а самые верхи, неизвестные даже нам, докладывал злой как тысяча чертей капитан Зотов. Впрочем, в пятьдесят шестом году девятнадцатого века, когда еще не был написан первый том «Капитала», ничего не было предрешено, и самые большие глупости еще не стали составными частями марксистской теории.
