В отличие от некоторых неистовых собратьев по перу я этого слова — сыск — не презираю, не стыжусь, не боюсь и всячески уважаю не известных мне людей, занятых грязной и неблагодарной сыскной работой. Вся Москва, а это был город, где проживало два миллиона человек, каждый двор, каждый дом находились под контролем агентов сыскной и тайной полиции, при этом и сами сыщики пребывали под тройным контролем. То была, по словам генерала, «целая иерархическая лестница в розыскном деле, где один агент проверял другого, в то же время подвергался сам тайной проверке и наблюдению». Эта скрытая от глаз посторонних система дополнялась новейшими научно-техническими методами. Чиновники-чертежники постоянно вычерчивали кривые по родам преступлений, по каждому району отдельно и общую картограмму по городу. Аркадий Францевич Кошко первый в мире широко применил на практике дактилоскопический метод. По отпечаткам пальцев на портсигаре он нашел убийцу в 1910 году. Его систему перенял английский Скотланд-Ярд, использовавший ее до начала Второй мировой войны В сыскной полиции, в Большом Гнездниковском переулке применялись успешно дактилоскопические регистраторы, антропометрические приспособления. Сыщики располагали фотографическим кабинетом и фотоархивом, что позволяло быстро опознавать подозреваемых. К услугам агентов был гример и парикмахер, обширнейший гардероб всевозможного платья. (И гримера, и парикмахера, и фотографа, и «всевозможное платье» использовал против полиции знаток всей этой передовой техники, умелый конспиратор.)
При генерале Кошко Московский уголовный розыск впервые создал питомник собак-ищеек, где животных «дрессировали в соответствующем направлении». Тогда в городе прославилась собака по кличке Треф, пес отнюдь не чистопородный, по словам Аркадия Францевича, помесь лайки не то с сеттером, не то с догом. Октябрь Треф пережил, служба его продолжалась. (Легендарную собаку подключили к поимке бандита Кошелька, напавшего на вождя, о чем рассказ впереди.) Естественно, что специалисту такого класса, как генерал Кошко, которому Скотланд-Ярд предлагал после 1917 года английское гражданство и службу, не нашлось место в революционной России, оставшейся после февраля без полицейского щита. Не случайно поэтому Владимир Ильич, сколько хотел, загорал у шалаша летом 1917 года, когда же похолодало, укрылся в соседней Финляндии, потому что настоящих «ищеек Временного правительства», о которых так много писали историки нашей партии, не было, они в страхе разбежались кто куда, боясь мести победителей.
Годами сплетавшаяся генералом Кошко сеть разорвалась на клочки. Кто-нибудь напишет, как подобным образом поступили с современною сетью осведомителей, презрительно называемых «стукачами», наши радикальные переустроители. Поэтому без стука тайной агентуры и открыли запросто ворота Ставрополья чеченские бандиты…
«Амнистия 17 марта 1917 года освободила от дальнейшего заключения и ссылки тысячи осужденных. Многие из них из провинциальных тюрем, с каторги и ссылки направились также в Москву и также на ее мостовую», — пишет профессор М. Гернет в предисловии к сборнику «Преступный мир Москвы», вышедшему в 1924 году. Он же приводит цифры, которые дают представление, как изменилась картина преступности после наступления эпохи свободы, сначала буржуазной, потом пролетарской. Если в марте и апреле 1917 года в Москве не произошло ни одного вооруженного грабежа, зафиксировано шесть «простых грабежей» и всего четыре убийства за два месяца, то год спустя в этот же период вооруженных грабежей насчитывалось 42, «простых грабежей» — 87, убийств и покушений на убийство — 32.
Не желая повторять ошибок Парижской коммуны и разрушая, по Марксу, государственный аппарат, большевики в первую очередь били по жандармам и полицейским, получив немедленно реакцию на это — погромы винных складов, вспышку грабежей, убийств. Особенно бесчинствовали сошедшие на берег революционные матросы, расквартированные в столичных казармах. Вместо охранки появилась Комиссия по борьбе с погромами и контрреволюцией, которая гонялась за двумя зайцами, занимаясь как уголовным, так и политическим сыском. Им овладевали призванные в эту комиссию питерские рабочие под руководством соратника вождя Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. В очерке «Страшное в революции» он описал, как бесчинствовали матросы, превратив казармы в притоны, как грабили и убивали, брали заложников, офицеров. Первоначальный наш рэкет выглядел так. Захваченного офицера вели по квартирам, где жили его родственники или друзья. Двери на знакомый голос открывались. Под прицелом револьверов люди отдавали деньги, ценности.
Не только германские войска, но и распоясавшиеся в Питере революционеры разных партий, анархисты, свергавшие Временное правительство, вынудили Ильича перебазировать штаб в «патриархальную Москву», где не было столько «революционных элементов», трансформировавшихся в криминальные.
