Спустя девять дней агенты окружили притон Кошелькова в одном из Конюшковских переулков, на Пресне, в пролетарском районе «красной столицы». Завязалась перестрелка, но Янька снова ушел через окно, выбив оконную раму. 20 мая обстрелял агентов на Крымской набережной, 10 июня ограбил Афинерный завод, унеся оттуда 7,5 фунтов золота и серебра. Грабеж произошел под видом чекистского обыска. Только 21 июня свершилось возмездие. В доме номер 8 по Старому Божедомскому переулку Кошельков попал в засаду, был смертельно ранен и умер через восемнадцать часов. У него нашли ленинский браунинг, документы нескольких агентов МЧК. Мандат Ильича уничтожил, понимал, что ему не простят ограбления вождя, писал с горечью подруге: «За мной охотятся, как за зверем, никого не пощадят. Что же они хотят от меня? Я дал жизнь Ленину».
В справке чекистов ничего не говорится о собаке Трефе. Пишет о ней управляющий делами правительства, даже устроивший встречу Ленина с «владельцем знаменитой собаки Треф, установившей местопребывание Кошелька».
— А какова собачка-то у него умница-то какая, да и он не дурак, — сказал Владимир Ильич, оценивший по достоинству хозяина питомца сыскной полиции.
Кровавая война бандитов и Лубянки, судя по отчету МЧК, длилась до конца 1921 года, только тогда начала снижаться кривая роста преступности — московские налетчики перебазировались в Петроград…
В некогда настольной книге каждого коммуниста, в «Детской болезни „левизны“ в коммунизме» автор таким образом объяснил свое поведение во время нападения Якова Кошелькова: «Представьте себе, что ваш автомобиль остановили вооруженные бандиты. Вы даете им деньги, паспорт, револьвер, автомобиль. Вы получаете избавление от приятного соседства с бандитами. Компромисс налицо, несомненно. „Do ut des“ („даю“ тебе деньги, оружие, автомобиль, „чтобы ты дал“ мне возможность уйти подобру-поздорову). Но трудно найти не сошедшего с ума человека, который объявил бы подобный компромисс „принципиально недопустимым“ или объявил лицо, заключившее такой компромисс, соучастником бандитов (хотя бандиты, сев на автомобиль, могли использовать его и оружие для новых разбоев)…»
Что и говорить, образованный был человек, латынь знал, диалектику. Однако не доводить дело до компромисса не мог. Приказал остановить свою первоклассную легковую машину. И замечательную государственную машину, сыскную полицию, сломал. Создал беспрецедентную в истории ситуацию, когда бандит спокойно смог ограбить перед носом районной власти главу верховной власти.
Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю…
Москва, охваченная артиллерийско-ружейным огнем 1917 года, смешавшись с кровью 1918 года, пала на землю в 1919 году. В начале революции Кремль и соборы подверглись бомбардировке тяжелыми снарядами. Спустя полгода на Малой Лубянке началась расправа в застенках ЧК. С приходом зимы в город приползла тифозная вошь. Все мыслимые беды — война, террор, голод, холод, эпидемии, нищета — пали на Россию и ее древнюю столицу, где на Боровицком холме в царской резиденции жил и правил В.И. Ульянов-Ленин.
«Ехать жутко. Никитская без огней, могильно темна, черные дома высятся в темно-зеленом небе, кажутся очень велики, выделяются как-то по-новому. Прохожих почти нет, а кто идет, так почти бегом. Что средние века! Тогда по крайней мере все вооружены были, дома были почти неприступны…» Эта дневниковая запись из «Окаянных дней» Ивана Бунина относится к февралю 1918-го, до переезда в Москву правительства и расстрелов. Но и тогда писатель задыхался в революционной атмосфере любимого города, одним из первым уехал и, будучи в эмиграции, вспоминая пережитое, писал:
«Вообще, как только город становится „красным“, тотчас резко меняется толпа, улица преображается.
Как потрясал меня этот подбор в Москве. Из-за этого больше всего и уехал оттуда».
Что бы сказал писатель, если бы перезимовал «незабываемый 1919-й» (как его назвал романтик революции — писатель Всеволод Вишневский) на Поварской, пережил ли бы он катастрофу, которую без особого преувеличения можно сравнить с карами Апокалипсиса? Родной старший брат Юлий Бунин, оставшийся в городе, умер от лишений. Потеряла младшую дочь Марина Цветаева, поместившая ребенка в казенный приют, чтобы спасти от голода старшую…
Нет статистических данных о числе умерших от дистрофии, эпидемий, террора. Известно, что до 1917 года Москва бурно росла, в ней проживали два миллиона человек, точнее, 2017 тысяч в феврале того года. После Гражданской войны — один миллион, 1027 тысяч в 1920 году. Это цифры из советской энциклопедии «Москва».
Однако в самые трудные времена всегда появляются люди, готовые ликовать во время чумы, сочиняя стихи, как эти, сложенные по случаю первой годовщины революции Рюриком Ивневым:
