Инженер Борисов ощутил вдруг на себе реальную власть коммунистов, которые могли решать задачи, но только изобретенным Лениным способом. Сам того не зная, попал классный путеец случайно в круг номенклатуры. Старались не столько ради больной, сколько ради того, что «надо было обезопасить нового замнаркома от смертельной опасности», попавшего в поле тяготения «Кремлевки», набравшей к тому времени силу. Жене Борисова помощь запоздала. За казенный счет ее похоронили, развязав мужу руки, отданные на службу новому государству, где прежде чем что-то построить, требовалось все до основанья разрушить, чтобы подавить отчаянное сопротивление противников коммунизма…Потерь от эпидемий насчитывалось больше, чем на фронте.
Под косу смерти попал шурин Ильича, муж старшей сестры Марк Тимофеевич Елизаров, отправившийся в командировку по железной дороге в Петроград. Там жителя Кремля сразил тиф, стало быть, ему, члену коллегии наркомата, не удалось уберечься от паразитов, правивших бал в России. Пришлось, отложив все дела, спешить в «колыбель революции» на первые похороны после начала жизни в Москве. По снимкам видно, что тогда еще не пошел на дрова богатый катафалк, могильщики не успели износить форменную траурную одежду. Ленин лично занимался похоронами, по старой российской традиции шагал за гробом, поддерживая убитую горем Анну Ильиничну, прошел от военного госпиталя на Выборгской стороне до Волкова кладбища, куда пытался перезахоронить тело вождя мэр Питера Анатолий Собчак.
Вернулся в Москву, а в Кремле поджидал сокрушительный удар, нанесенный «испанкой», — по второму лицу Советской России, молодому Якову Свердлову. Терявший сознание соратник позвонил в кабинет Ленину, который не спешил к больному. Показался в его квартире, когда смерть стояла у изголовья председателя исполкома ВЦИКа и секретаря ЦК. Он умер на глазах вождя, взявшего в момент агонии его руку…
«В страшной мучительной тишине прошло десять, пятнадцать минут. Рука Якова Михайловича безжизненно упала на одеяло, — пишет его жена. — Владимир Ильич как-то судорожно глотнул, низко опустил голову и вышел из комнаты. Его окружили. Он молча взял со стола свою кепку, резко надвинул ее на самые глаза, ни на кого не глядя, никому не сказав ни слова, по-прежнему низко склонив голову, ушел». Одно слово сказал по пути к себе, встретив спешившего к месту события управделами:
— Умер.
Самообладание твердокаменному Ильичу изменило однажды, когда хоронил у стены Кремля заведующую отделом работниц ЦК РКП(б) Арманд, как пишут энциклопедии, урожденную Стефен. Любимую Инессу. Ее убила холера, подхваченная на все той же загаженной железной дороге по пути между Москвой и Кавказом.
Сыпняк, испанка, холера, разве что только чума не явилась на ленинский пир по случаю начала строительства на земном шаре коммунизма. Чтобы не заразиться, Василий Качалов, прославленный артист, которого, как Шаляпина, знали тогда все, «носил в карманах нафталин, чеснок, еще что-то, что должно было отпугивать вшей, но тем не менее каждый день, проверяя дома костюм, часто находил насекомых…» — свидетельствует Вадим Шверубович, сын Качалова, описывая жизнь Художественного театра в «незабываемом 1919 году».
Встретил этот год Качалов у Станиславского, где подали «пирог из темной муки», со странной мясной начинкой, которую воспитанные голодные гости съели из уважения к хозяйке дома. Когда с пирогом покончили, она огорошила всех: «Ну вот, теперь я признаюсь, начинка пирога была из конины». Лошади падали на улицах Москвы, как та, что рухнула на Кузнецком Мосту на виду у Владимира Маяковского со слезами на глазах.
Не стало в городе собак и кошек.
«Началась драма с собаками — их у нас было две. Особенно много требовалось Роланду — огромной доброй немецкой овчарке. Василий Иванович, рискуя прослыть Плюшкиным, набивал карманы объедками бутербродов, которыми угощали иногда на концертах», — продолжаю цитировать сына артиста. Овчарку спасли, отправив в деревню, маленькая Джипси сдохла, не сумев есть воблу и пшенную кашу, как хозяева, которым эти деликатесы перепадали в силу особого положения, что занимал любимый Ильичом Художественный театр. С Качаловым расплачивались сахарином, воблой, крупой. Таким бартером спасал большую (десять детей) семью Шаляпин, в его комнате температура не превышала шести градусов.
«Жить становилось все хуже и хуже, все большего и большего мы лишались. Трудно было с мылом — нечем было стирать, нечем мыться. Почти перестали давать газ, часто не горел свет… Стряпали на „буржуйке“, в которой жгли щепки, бумагу, картонки, корзинки. Керосина было мало, и он был с водой… Как о чем-то совершенно несбыточном, мечтал Василий Иванович о паре горячих сосисок с картофельным пюре и о кружке пива…»
