Понятие «прикосновенности» впервые встречается в июле 1918 года в декрете Ленина о борьбе со спекуляцией. Из него следовало, что «прикосновенные» к спекулянтам лица, скажем, шоферы, перевозившие товары, чиновники, дающие товарные квитанции, «наказуются наравне с главными виновниками».
В сентябре этот же термин использован в переданном по телеграфу правительственном предписании, где объявлялся в стране красный террор…
Этому событию предшествовал выстрел в Урицкого. Узнав о покушении, Владимир Ильич направил на Лубянку такую записку:
«Т. Дзержинский!
…Не сочтено ли полезным произвести НОЧЬЮ аресты по указанному адресу, т. е. в районном комитете? Может быть удалось бы найти нити и связи контрреволюционеров; особенно важно то, что здесь (едва ли не первые) есть официальное удостоверение связи стреляющих с партией социалистов-революционеров».
Получив записку, т. Дзержинский срочно выехал в Питер, чтобы ночью произвести аресты, хотя стрелявший не состоял членом партии социалистов-революционеров, никакой райком его на это дело не посылал. Решил все сам.
Через несколько часов после выстрела в Ленина чекисты больше не тратили время на поиски доказательств, каких-либо документов, чтобы произвести аресты и казни. Они применили ленинский принцип «прикосновенности» ко всем, кто им казался врагом.
Другой бросающийся в глаза принцип чекизма — идеологизация и поэтизация убийств. Этим отличался Феликс Эдмундович и его замы. Им принадлежит авторское право на такие образы, как «гидра контрреволюции», «тяжелый молот революционного пролетариата», «гады контрреволюции», которые будут раздавлены «мозолистыми руками». Надо сказать, что писалось это авторами, которые в жизни не имели мозолей, так как никогда не кормились физическим трудом да и не служили нигде.
Еще один принцип чекизма — всеобщее доносительство, как силами штатных и нештатных агентов, так и всех граждан.
«Мы должны именем рабочего класса обязать всех граждан заявлять о всех случаях и попытках подготовки восстания и агитации против советской власти. Это — обязанность всех граждан, и все должны отвечать за свои поступки».
Тогда и пошел сосед стучать на соседа, сослуживец на сослуживца, товарищ на товарища, муж на жену…
Как итожил в газете «Известия» заместитель Дзержинского по МЧК, за месяц своего существования эта одна комиссия закончила 800 разбирательств. «Дела у нас не задерживаются: ежедневно мы заканчиваем их до 50 и более». Вот такой конвейер репрессий.
Можно даже проследить закономерность между витками красного террора и витками инфляции. Чем больше гибло людей в застенках, чем больше их оказывалось в лагерях, тем стремительнее росли цены.
В ноябре 1918 года Ленин считал богатым каждого, кто имел в месяц 500 рублей, которые позволяли на четвертом году мировой войны обедать в ресторанах, покупать вещи в лавках парижских мод… В июле 1919-го, как мы уже знаем, хозяйственный отдел МЧК выставил главе правительства явно заниженный счет на 1400 рублей за пару сапог, костюм, галстук, подтяжки. Ленин эти предметы оценил в две тысячи рублей. Но за эти деньги в опустевших магазинах ничего купить уже было нельзя.
За террор народ расплачивался и деньгами, и кровью.
После покушения на Ленина, когда врачи больше не сомневались, что ранение не представляет угрозы для жизни, когда ВЧК знала, что выстрелы произвели террористы из той самой плеяды социалистов-революционеров, что десятки лет убивали во имя счастья народа тысячи людей, начиная с царя, кончая полицейскими, вот тогда из Кремля по телеграфу передали такую песню песней чекизма:
«Совет Народных комиссаров находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью;
что для усиления Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и внесения в нее большей планомерности необходимо направить туда возможно большее число ответственных партийных товарищей;
что необходимо обеспечить Советскую республику от классовых врагов путем изолирования и в концентрационных лагерях, подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам;
что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним высшей меры.
Секретарь Совета Л. Фотиева,
Москва, Кремль,
5 сентября 1918 года».
Обратите внимание: страшная директива, которая обрекла на гибель тысячи людей, передана по правительственной связи за подписью — кого бы вы думали?
Не председателя ВЦИК, высшего законодательного органа, не председателя Совнаркома, главы правительства, даже не народных комиссаров, то есть министров, а за подписью технического секретаря Совнаркома и одновременно личного секретаря Ленина.
Почему она взяла на себя такую ответственность, кто ей позволил? Я уверен, только один человек мог это санкционировать, тот самый, что лежал раненый в кремлевской квартире, а именно ее шеф Владимир Ильич Ленин. Мне даже представляется, текст телеграммы надиктовал он сам, здоровье ему позволяло, раны оказались не такими страшными, как предполагалось.
