Об этом историческом эпизоде в последнее время вспоминают часто, я имею в виду высылку большой группы ученых, случившуюся осенью 1922 года. Как выяснилось из недавней публикации, писателем Вячеславом Костиковым написан роман, посвященный этой масштабной акции под названием «Последний пароход» («Дни лукавы»). В нем описано беспрецедентное в анналах отечественной истории событие, при всем своем драматизме имевшее, бесспорно, позитивную роль. Нашлось еще одно подтверждение словам «нет худа без добра». Все оказавшиеся в эмиграции жили и творили на свободе, многие преуспели, издали известные труды, прославившие их имена. В то время, как их коллеги, оставшиеся на Родине, либо томились и погибли в лагерях, как Павел Флоренский, либо, как Алексей Лосев, десятилетиями не издавались, делали не то, что могли и желали…
Однако поди знай, что в романе — правда, основано на документах, что вымышлено автором, зиждется на его домыслах. Взять хотя бы тот момент, когда философ Николай Александрович Бердяев высказывает тезис: «…Независимо от того, кто непосредственно стоит за нашим изгнанием — Ленин, Троцкий, Сталин или ГПУ, сам факт изгнания философов является началом опасного процесса „введения единомыслия“». Подобный тезис не мог прийти тогда в голову философу, пережившему обыски, аресты, сидение в тюрьме. Задолго до высылки он видел множество примеров «введения единомыслия». Вряд ли Николай Александрович поставил бы в один ряд с Лениным и Троцким Сталина, которого только в апреле 1922 года избрали Генеральным секретарем, так что прославиться, как они, последний еще не успел.
О Сталине узнал впервые Бердяев в Москве, когда ходил к «всероссийскому старосте» Калинину ходатайствовать за арестованного товарища. Николай Александрович возлагал особые надежды на принесенную им письменную рекомендацию, подписанную наркомом просвещения Луначарским. И тогда из уст Председателя ВЦИК проситель неожиданно услышал:
«Рекомендация Луначарского не имеет никакого значения, все равно, как если бы я дал рекомендацию за своей подписью — тоже не имело бы никакого значения, другое дело, если бы товарищ Сталин рекомендовал».
Философ был крайне удивлен, что глава государства сам о себе говорил, что его подпись «не имеет никакого значения».
При всей отрешенности от политики, Николай Александрович знал, что ГПУ, то есть Государственное политическое управление, не стояло непосредственно за его изгнание. Первый раз чекисты его арестовали в 1920 году. Допрашивал сам Дзержинский, на ночной допрос приехал из Кремля хорошо знавший философа и сам склонный к философии член Политбюро, председатель исполкома Моссовета Лев Каменев, разрешивший Бердяеву основать в столице Вольную академию. Знал арестованный (по встречам в прошлом) и присутствовавшего на дознании руководителя ВЧК Менжинского как писателя, автора неудавшихся романов.
Пожалуй, такого допроса на Лубянке не знали. Философ академический час высказывался, из каких соображений не приемлет новую власть и коммунизм, доказывая при этом личную лояльность. Тогда ему удалось провести свою защиту, его даже отвезли домой на Арбат с вещами на мотоцикле, поскольку автомобиля, о котором распорядился Дзержинский, не нашлось: все были на заданиях…
Второй раз арестовали в августе 1922 года и привезли в знакомую тюрьму на Лубянке (суровее царской, по его оценке, где ему также пришлось посидеть). На сей раз Дзержинский и Менжинский не удостоили его вниманием. Потомив неделю в одиночке, привели к следователю, объявили о высылке.
Как ни трудно пришлось жить в пролетарской Москве на академический паек, выданный вольному философу одному из первых вместе с «охранной грамотой» на квартиру и библиотеку, уезжать из дома в Малом Власьевском переулке Бердяев никогда не желал.
«Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска. Я не хотел эмигрировать», — пишет он в книге «Самопознание», имеющей подзаголовок «Опыт философской автобиографии».
Встретившийся в дни, когда начались хлопоты, связанные с вынужденным отъездом, президент Академии художественных наук профессор Петр Коган, частый посетитель квартиры Каменева, где проходили литературные вечера, доверительно сказал Николаю Александровичу: «В Кремле надеются, что, попав в Западную Европу, вы поймете, на чьей стороне правда». Без высылки Бердяев «понимал неправду», по его словам, капиталистического мира, более того, «всегда не любил буржуазный мир». Но не возлюбил и диктатуру пролетариата, военный коммунизм… Философ знал, решение об изгнании его и других ученых принималось в Кремле. ГПУ служило только исполнителем воли правительства…
Так вот, роман об изгнании философов написан, а документального очерка, кажется, нет. И я бы, наверное, не собрался написать, если бы не Александр Вениаминович Храбровицкмй, мой давний консультант и добрый человек. В нашем последнем (по телефону) разговоре на вопрос: «А есть ли где материалы об этой высылке?», заглянув в кладовые своей замечательной памяти, ответил, что интересующие меня сведения есть.
