В конце сентября 1917 года – ещё
В своей работе Ленин писал:
„После июльских дней мне довелось, благодаря особенно заботливому вниманию, которым меня почтило правительство Керенского, уйти в подполье. Прятал нашего брата, конечно, рабочий. В далёком рабочем предместье Питера, в маленькой рабочей квартире подают обед. Хозяйка приносит хлеб. Хозяин говорит: „Смотри-ка, какой прекрасный хлеб, ‘Они’ не смеют теперь, небось, давать дурного хлеба. Мы забыли, было, и думать, что могут дать в Питере хороший хлеб“…
Меня поразила эта классовая оценка июльских дней. Моя мысль вращалась около политического значения события, взвешивала роль его в общем ходе событий, разбирала, из какой ситуации проистёк этот зигзаг истории и какую ситуацию он создаст, как мы должны изменить наши лозунги и наш партийный аппарат… О хлебе я, человек, не видевший нужды, не думал. Хлеб являлся для меня как-то сам собой, нечто вроде побочного продукта писательской работы…
А представитель угнетённого класса, хотя из хорошо оплачиваемых и вполне интеллигентных рабочих, берёт прямо быка за рога, с той удивительной простотой и прямотой, с той твёрдой решительностью, с той поразительной ясностью взгляда, до которой нашему брату интеллигенту, как до звезды небесной, далеко. Весь мир делится на два лагеря: „мы“, трудящиеся, и „они“, эксплуататоры. Ни тени смущения по поводу происшедшего: одно из сражений в долгой борьбе труда с капиталом. Лес рубят – щепки летят.
„Какая мучительная вещь, эта ‘исключительно сложная обстановка’ революции“, – так думает и чувствует буржуазный интеллигент.
„Мы ‘их’ нажали, ‘они’ не смеют охальничать, как прежде. Нажмём еще – сбросим совсем“, – так думает и чувствует рабочий“.
Эти слова Ленина подводили своего рода черту под прошлым – всего через два неполных месяца после июльского погрома партии становилось всё более ясно, что июль 1917 года, хотя и не был военной репетицией октября 1917 года, но стал его
Впрочем, в июле 17-го в это мало кто из „общества“ верил – видимым образом ситуация складывалась успешно для ленинских оппонентов, и реакция праздновала победу: забит последний гвоздь в гроб коммунизма!
Солидный центральный орган кадетов – газета „Речь“, заявила 7 июля: „Большевизм скомпрометировал себя безнадёжно… Большевизм умер, так сказать, внезапной смертью…, большевизм оказался блефом, раздуваемым немецкими деньгами“.
Редактор „жёлтого“ „Живого Слова“ в номере от 8 июля ликовал в унисон:
„Большевики скомпрометированы, дискредитированы и уничтожены… Мало того. Они изгнаны из русской жизни, их учение бесповоротно провалилось и оскандалило и себя, и своих проповедников перед целым светом и на всю жизнь!“[770]
24 июля н. ст. было сформировано второе коалиционное Временное правительство, куда густо вошли кадеты: Некрасов – заместителем премьера и министром финансов, академик Ольденбург – министром просвещения, Прокопович – министром торговли и промышленности, Юренев – министром путей сообщения, и Карташев с Кокошкиным в качестве обер-прокурора и государственного контролёра.
В июле же было произведено и ещё одно важное и назревшее как для либеральной сволочи, так и для „правых“, назначение…
Вначале 16(29) июля 1917 года в Ставке состоялось совещание Верховного главнокомандующего Брусилова с министром-председателем Временного правительства Керенским при участии генералов Алексеева, Деникина, Клембовского, Рузского и эсера-боевика Бориса Савинкова – тогда управляющего военным министерством при военном министре Керенском. Говорили о многом, а фактически определялись с тем, кому быть русским Кавеньяком.
Стать – в близкой перспективе – военным диктатором (то есть, расстреливающим, вешающим, подавляющим и т. д.) предложили Брусилову. Однако он, как боевой офицер с на редкость безупречной боевой репутацией, от подобной „чести“ отказался. И 18(31) июля 1917 года Керенский телеграммой освободил Брусилова от должности Главковерха с отозванием в Петроград, а взамен назначил генерала Корнилова.
Итак, будущий русский Кавеньяк отыскался.
Впрочем, по причине ограниченности, он был не прочь примерить на себя и саблю Бонапарта.
Корнилов устраивался в могилёвской Ставке в кресле Главковерха, а Ленин перебрался с квартиры Аллилуевых в дом к рабочему Николаю Емельянову близ станции Разлив.
