— Даже не знаю, все-таки письмо от меня, а напишешь ты. Нехорошо как-то…
— Не понравится — сама перепишешь, прозой.
— Лады, уговорила ты меня, Светка. Только поторопись. Я хочу письмо отправить в момент прорыва блокады. Надеюсь, ты мне об этом сразу сообщишь?
— И не сомневайся!
— Эх, Света, тогда ты тоже обещала… Скажи, а почему все-таки телефонограмму о нашем побеге ты сразу вручила Соловьеву? Выслужиться хотела?
— Нет. Надеялась, что он внимание на меня обратит.
— Ты что, еще не рассталась с розовой мечтой?! Не маленькая девочка, соображать должна…
— Ладно, Иванова, хватит. Все прошло. У меня к полковнику не то чувство, которое ты имеешь в виду. Лучше скажи, ты такого Микитченко знаешь? Он все мне трезвонит, просит, чтобы и я ему письмо черкнула на «дозор». Не видела, какой он из себя?
— Видела, когда на «семерке» была. Пиши, Света, не прогадаешь.
— Нет. Я сначала для твоего старшего лейтенанта постараюсь…
Полковник Соловьев вбежал на главный пост осунувшийся, бледный. Всю неделю он сюда не заглядывал, находился на командном пункте, рядом с командующим армией. По его взволнованному виду мы сразу все поняли. Кто-то крикнул: «Ура!» Все дружно подхватили… Я бросилась к телефону:
— Иванова?! Готово твое письмо. Записывай… — я начала диктовать: — Метель надрывно в поле воет, тревожно обостряя слух. В заснеженном фургоне трое, небо города стерегут. Сигнал пульта горит лишь мгновенье, глаз не смыкает усталый солдат. «Береза»! Я — «Ель», прими донесение: цель… курс… время… квадрат!.. — Спрашиваю: — Пойдет так, Иванова, нравится?
— Да… Но нет ни слова о любви?
— Все там есть. Можешь посылать старшему лейтенанту!
— Но я ведь хотела…
— Какая же ты недогадливая, Иванова. Посылай немедленно! Время!
Из дневника старшины Михаила Гаркуши:
«18. Январь 1943 года.
Блокада прорвана! В городе ликование и радость. Никто не думает спать, хотя наступила ночь. Люди обнимаются, целуются, поют песни, танцуют… Мне тоже хочется пуститься в пляс!..
По радио передают сообщение: «Мы давно ждали этого дня. Мы всегда верили, что он будет…» На глаза наворачиваются слезы. Очень правильные, запоминающиеся слова разносятся из репродуктора: «Мы чернели и опухали от голода, валились от слабости с ног на истерзанных врагом улицах, и только вера в то, что день освобождения придет, поддерживала нас. И каждый из нас, глядя в лицо смерти, трудился во имя обороны, во имя жизни нашего города, и каждый знал, что день расплаты настанет, что наша армия прорвет мучительную блокаду…»
Как счастлив я, что тоже причастен к этому! Мой вклад в сегодняшнюю победу совсем мал. Но я честно делал то, что мне было поручено в радиобатальоне. И так может сказать, наверное, любой из нас. Все могут: «Мы сделали все, что от нас зависело, чтобы приблизить этот час!..»
«Что делать, время настолько сжато, что почти не вижу тебя. И не смог придумать ничего лучшего, чем уподобиться школьнику-юнцу, тайком сочиняющему любовную записку. Я представляю, конечно, смехотворность такого отчаянного шага. Казалось бы, куда проще перед выездом на «дозор» забежать к тебе в медпункт и попросить: «Доктор, послушайте мое сердце». Или просто сказать: «Здравствуй, мой славный друг!.. И — до свидания». А вот не могу, пишу.
До сих пор в глазах залитая лунным полусветом площадка перед штабным крыльцом, кружащиеся под баян пары, и мы с тобой. Помнишь, в день прорыва кольца блокады? Признаюсь, это был первый в моей жизни белый танец. Ты решилась пригласить меня. Спасибо. Следующий танец за мной. Уверен, он не за горами, погонят скоро фрицев по дороге в ад.
Нина, не сердись за это сочинение. Когда я уезжаю куда-нибудь, я всегда смотрю на твои окна. И возвращаясь, тоже смотрю. Правда, так ни разу тебя и не увидел. Ты хоть изредка вспоминаешь бедолагу-инженера?
